Бетти Алая – Между прокурором и бандитом (страница 4)
Меня пронзает раздражение. Сюрпризы – это несанкционированное вторжение в мои границы. Андрей? Решил загладить вину? Идиот.
Открываю дверь своего кабинета и останавливаюсь на пороге.
На моём столе, вытеснив папки и монитор, лежит композиция. Нет, даже… инсталляция.
В низком продолговатом кашпо из грубого чёрного керамогранита – целый ландшафт. Мхи, причудливые серо-зелёные суккуленты, застывшие в абстрактных формах.
Среди этого нарочито брутального, почти пустынного пейзажа – одинокий, абсолютно чёрный цветок. Орхидея. Её лепестки похожи на лакированную кожу, а сердцевина – на тёмный бархат. Она не просто чёрная.
Она – воплощение цвета, как отсутствия света. Рядом, будто небрежно брошенный, лежит цветок птицемлечника хвостатого. Ядовитый. Редкий. Дорогой.
Ни открытки. Ни намёка на отправителя.
Но понимание приходит мгновенно, холодной волной, смывающей первоначальный шок.
Андрей бы прислал пышные душистые пионы или нежные тюльпаны. Живые, простые, тёплые. Это… другое. Это послание, расшифрованное в первый же миг.
Чёрная орхидея среди суккулентов?
– Я вижу тебя. Ты не просто цветок. Ты выносливое, странное, редкое создание. Как и я.
Птицемлечник?
– Я знаю о твоей ядовитости. О твоей опасности. И это меня не отпугивает. Это меня привлекает.
Отсутствие карточки?
– Мне не нужно подписываться. Ты и так знаешь. И ты не сможешь это игнорировать.
Сжимаю челюсти так, что сводит скулы. Как он посмел? Алиев пересёк последнюю черту, вторгся в мой храм. В место, где я – божество!
Ярость не уходит, постепенно сменяется любопытством. Я закрываю дверь, делаю шаг к столу. Взгляд скользит по композиции, анализируя.
Качество мха (свежий, влажный). Сорт суккулентов (редкие, коллекционные). Оттенок чёрного у орхидеи (искусственный? природный? гибрид стоимостью в ползарплаты медсестры?). Это демонстрация не только намерений, но и ресурсов. И вкуса. Порочного, извращенного вкуса.
Я не выбрасываю это в мусорное ведро. Это было бы признание поражения. Я превращаю угрозу в объект изучения. Достаю телефон. Делаю три чётких снимка: общий план, крупно – орхидею, отдельно – ядовитый птицемлечник.
Затем открываю стеклянный шкаф, достаю стерильный контейнер для биоптатов и одноразовые хирургические перчатки. Беру ножницы.
Аккуратным, профессиональным движением срезаю головку птицемлечника. Кладу её в контейнер. Щёлк. Герметично.
Снимаю перчатки, отправляю их в медотходы. Контейнер ставлю на полку. Не как сувенир, а как вещественное доказательство. Фотографии – в отдельную папку на телефоне с названием «Кейс А.».
Сажусь в кресло. Вкус кофе с утра кажется теперь горьким и плоским на фоне этого тяжёлого цветочного аромата.
В груди остается странная взвесь эмоций. Ярость за нарушенные границы, за наглость и попытку купить внимание там, где его нельзя купить. И… интерес к сложности хода. К точности попадания. К тому, что противник оказался не примитивным быком, а шахматистом, который сделал первый виртуозный ход.
Смотрю на чёрную орхидею. Она выглядит неестественно и прекрасно в этом кабинете под холодным светом ламп.
– Хорошо, Эмир, – мысленно произношу я. – Вы предоставили образец. Игровое поле обозначено. Жду вашего следующего хода.
Глава 5. Вторжение
Конференц-зал тонет в молчании. Трое мужчин за столом не дышат, следя за каждым моим движением. Я медленно перелистываю отчёт, страница за страницей. Цифры почти идеальны. И это проблема.
– Два процента недостачи по северному складу, – говорю, не поднимая глаз. Мой голос ровный, спокойный. От этого страх в воздухе сгущается. – Объясни.
Управляющий Иван ёжится. Пальцами нервно барабанит по папке.
– Эмир Рустамович, это… сезонные колебания, логистические…
– Ты считаешь меня идиотом? – перебиваю его, наконец поднимая взгляд. В моей голове поверх цифр стоит другое лицо. Холодное, насмешливое, с глазами цвета морозного неба. Маргарита. И рядом с ней Евсонов. Мысль о том, что он касался ее, вызывает резкую, спазмирующую волну ярости. Левая рука, лежащая на столе под отчётом, непроизвольно сжимается в кулак. Резкая боль пронзает костяшки. Вчера в порыве той же бессильной злобы я кулаком разбил зеркало в своём кабинете. На руке теперь свежая ссадина, которую машинально заклеил пластырем. Глупо.
Заставляю себя сфокусироваться на Иване. Его мелкое жульничество на фоне моего внутреннего урагана кажется смешным. И от этого ещё более невыносимым.
– Ты украл не у меня. Ты украл у дела, – я отодвигаю кресло, встаю, подхожу к окну. Внизу раскинулся город – моя шахматная доска. – Твоя доля за квартал переходит Ильхану. Завтра ты приносишь полную отчётность и возмещение. А потом пишешь заявление по собственному желанию. Если я увижу тебя здесь снова, твоя семья будет искать тебя в тех же местах, где мы ищем недостачу. Ясно?
Он кивает, лицо перекошено от страха. Сплошная слабость вокруг. И на её фоне она. Та, которая позволяет иметь рядом с собой эту ходячую слабость в пиджаке. Евсонов.
Этот «честный» прокуроришка с синдромом отличника. Его честность – трусость, замаскированная под принципы. Он верит в систему, которая сожрёт его первым, когда понадобится. И Маргарита с её острым, как скальпель, умом, этого не видит?
Или видит, но цепляется за эту иллюзию «нормальности»? Это предательство её собственной натуры бесит меня больше всего. Она хищница, созданная для власти и силы, а не для того, чтобы быть санитаркой при раненом идеалисте.
– Всё. Выйдите, – бросаю я через плечо.
Когда дверь закрывается, тишина обрушивается на меня всей тяжестью. Я подхожу к бару, наливаю коньяк. Пью залпом. Огонь в горле не заглушает огонь в крови.
Она всё ещё чувствует себя в безопасности. За стенами своей клиники, в коконе своей дисциплины, под защитой своего жалкого покровителя.
Этого нельзя допустить. Нужно показать, что её стены – бумажные. Что её безопасность – иллюзия. Что в её мире, таком жестоко упорядоченном, есть дыра, через которую я могу пройти когда угодно.
Мною движет чистый нефильтрованный импульс. Я выхожу и сажусь в машину.
«ПрофМед» – стерильный полумёртвый лабиринт. Меня никто не останавливает. Вид, осанка, аура неоспоримого права быть где угодно работают лучше любого пропуска. Кабинет Климовой в конце коридора. Из-под двери сочится свет.
Не стучусь. Просто вхожу.
Она стоит спиной к двери у открытого металлического шкафа с препаратами, в белом халате, накинутом на белый шёлковый костюм. Оборачивается. На её лице нет страха.
Сначала недоумение. Потом оно смывается абсолютным ледяным презрением. Это тот самый взгляд, от которого у меня свело челюсти на приёме.
– Вы обладаете удивительным талантом появляться там, где вас не ждут и не хотят видеть, – говорит она. Голос ровный. – Как метастаз.
Её наглость восхитительна. Я закрываю дверь на замок.
– А вы – ставить диагнозы, доктор. Но ваш диагноз ошибочен. Я не болезнь. Я реальность. Которая только что вошла в вашу стерильную жизнь.
– Моя реальность – это график дежурств и истории болезней. В нём для вас нет места, – Марго делает шаг от шкафа, пытаясь создать дистанцию. Но кабинет тесен.
– Ошибаетесь. Сейчас моё место здесь. Мы не закончили наш разговор. Вы проигнорировали моё послание.
– Я его каталогизировала. Как и любой другой биологический материал, представляющий потенциальную опасность.
Во мне что-то рвется…
Этот холод. Абсолютная непробиваемая уверенность в своей неуязвимости. Пока Марго здесь, в своём храме, она чувствует себя богиней. И рядом с ней призрак того ничтожества, которому она позволяет прикасаться к себе.
– Надоело, – выдыхаю, и в моем голосе проскальзывает сталь. – Надоели эти игры в неприступность. Ты крутишься с этим… честным мудаком, который верит в справедливость. Он трахает тебя? Шепчет глупости про любовь, пока ты делаешь вид, что веришь?
Она прищуривается.
– Это не ваше дело, Эмир.
– С сегодняшнего дня всё, что касается тебя – моё дело! – мой рык разносится по кабинету. Маргарита вздрагивает, но не отступает. – Потому что он не достоин даже пыли с твоих туфель! Он слабый. А ты создана для силы. Но боишься в этом признаться!
В два шага оказываюсь рядом. Хватаю её за плечи, сжимаю с такой силой, что Марго ахает от боли и неожиданности.
Я чувствую под пальцами тонкую кость, упругие мышцы, жар её тела сквозь ткань. И в этот миг во мне вспыхивает не просто желание. Потребность стереть с неё его прикосновения, наивные взгляды… его право.
Очистить её для себя грубой силой. Доказать, что её настоящая натура отзовётся только на давление, боль, абсолютное доминирование.
Я приподнимаю Маргариту и с размаху сажаю на край стола. Папки, блокноты, ручки летят на пол с оглушительным грохотом.
Она коротко, отрывисто кричит, больше от ярости, чем от страха, и начинает отбиваться. Её удары быстры, точны, болезненны. Марго бьёт не как испуганная женщина, а как боец, знающий уязвимые места.
Каблук туфли вонзается мне в голень. Но её сила ничто против моей слепой ярости. Я прижимаю Маргариту к столу всем весом, ловлю тонкие запястья одной рукой и сжимаю над головой.
Она извивается подо мной, как яростная кошка. Её дыхание учащается и становится прерывистым, грудь вздымается. Я склоняюсь к красивому лицу, вдыхаю смесь её духов, кожи и чистого животного страха.