Бетти Алая – Между прокурором и бандитом (страница 3)

– Моя, – шепчу в такт движению руки, представляя этот момент полного, тотального подчинения, когда с лица Марго слетает цинизм, насмешка, страх и остаётся только животное шокированное потрясение. – Только моя.

Сперма вырывается с болезненным спазмом, ее тут же смывает водой. Я тяжело дышу, опираясь о стену. Облегчения нет. Есть только пустота и стыд ещё горше, чем после ссоры с матерью. И понимание: я не выдержу, если Марго действительно станет чьей-то ещё.

Утро застаёт меня за рабочим столом в новом, пахнущем деревом и кожей кабинете. На столе остывший кофе и первое дело в статусе прокурора. «Перестрелка в ночном клубе „Черный бархат“. Один убит, двое ранены. Клуб принадлежит через цепочку подставных лиц Эмиру Рустамовичу Алиеву.

Дело лежит с жирным штемпелем «НАПРАВИТЬ В СУД». Читаю методично, как всегда, карандаш в руке. Через двадцать минут откладываю папку.

Внутри только холодная, чистая профессиональная ярость. Дело не просто сырое. Оно гнилое. Обвиняемый – мелкий гопник Степан Лыков. У Лыкова алиби, подтверждённое камерой видеонаблюдения в пяти километрах от клуба в момент стрельбы.

Оружие – пистолет ТТ, не найден. Следов пороха на руках Лыкова нет. Свидетели дают противоречивые показания, из которых ясно лишь одно: они боятся.

Это не правосудие. Это фарс. Причём наглый, циничный, рассчитанный на то, что новый прокурор проглотит, кивнув на «показательность процесса».

Выхожу к своей помощнице Наде.

– Попросите ко мне следователя Зубарева. Немедленно.

Антон Зубарев входит через пять минут. Аккуратный, в свежей рубашке, с противной улыбкой. Карьерист, который, увы, в этот раз не достал языком до нужных задниц.

– Андрей Валерьевич! Поздравляю с повышением! Как…

– Сядь, Антон, – я не поднимаю на него глаз, перелистывая страницы дела.

Зубарев осторожно опускается на стул.

– Объясни мне это, – отодвигаю папку к краю стола. – Обвиняемый с алиби. Орудие не найдено. Вещдоков – ноль. Свидетели явно запуганы. На каком основании здесь стоит штемпель «в суд»?»

– Андрей Валерьевич, народ требует… ситуация напряжённая… Алиев – фигура, надо показывать, что мы контролируем…

– Мы контролируем соблюдение Уголовно-процессуального кодекса, – говорю ровно, но с угрозой. – А не общественное мнение. Кто дал команду проталкивать это?

Зубарев бледнеет.

– Сверху… были намёки…

– Сверху у тебя председатель Следственного комитета, а не анонимный доброжелатель, – я наклоняюсь вперёд, и мой взгляд, наконец, впивается в Зубарева. – У тебя сутки. Или находишь реальные улики, соответствующие требованиям закона, или пишешь постановление об отказе в возбуждении. Если завтра в это время я увижу эту папку на своём столе в том же виде, я инициирую проверку по факту служебного подлога и халатности. Всё ясно?

В кабинете повисает тишина. Зубарев кивает, не в силах вымолвить ни слова.

– Выйди.

Когда дверь закрывается, я откидываюсь в кресле. Руки дрожат от бессилия. От понимания, что система, частью которой я теперь стал, пожирает сама себя.

Я еду к Алиеву. Не по долгу службы, а по личной необходимости. Посмотреть в глаза человеку, который думает, что может купить правосудие. И тому, кто положил глаз на мою женщину.

Офис Алиева – стерильное пространство из стекла, бетона и чёрного дерева. Секретарша, девушка с лицом куклы Барби и глупыми глазами, сладко щебечет по мобильному. Увидев меня, она кладет трубку.

– Андрей Валерьевич! Какая честь! Эмир Рустамович, к сожалению, ненадолго отлучился.

– Когда будет? – хриплю.

– Трудно сказать. Он поехал к врачу. Личному. Беспокоится о здоровье, профилактика, вы понимаете. – В её голосе лёгкий, едва уловимый подтекст.

– В какую клинику? – я чувствую, как у меня холодеют кончики пальцев.

Девушка делает вид, что смущается, вертя в пальцах дорогую ручку.

– Ой, не уверена… Ну, раз уж вы спрашиваете. В «ПрофМед» наверное.

«ПрофМед».

Мир сужается до одной точки, до слов, которые сейчас разрывают мне грудную клетку изнутри…

Он поехал к Марго…

Глава 4. Образцы

Сон настигает меня внезапно и без предупреждения, стоит голове коснуться подушки.

Руки Андрея знакомые, твёрдые, с тонким шрамом на костяшке правого указательного пальца. Он держит мои бёдра, вжимает меня в холодную стену. Его губы на моей шее не ласкают, а метят.

Пытаюсь вывернуться, но тело уже предательски размякло, влага пропитывает тонкие трусики. Евсонов сдвигает кружево и входит в меня пальцами резко, без прелюдий. Я издаю громкий стон. Он отвечает тихим хриплым «Моя».

И тут всё меняется. Второй подходит спереди. Он крупнее, смуглее. Его хватка железная. Я пытаюсь вырваться, но меня не отпускают. Чужой голос, низкий, с едва уловимым восточным акцентом, обжигает висок.

– Расслабься, доктор. Тебе же нравится, когда всё под контролем.

Это Эмир. В сон вползает осознание этого, и от ужаса сердце останавливается. Но тело реагирует иначе. Мышцы влагалища судорожно сжимаются вокруг пальцев Андрея, а низ живота пронзает электрический разряд дикого запретного возбуждения.

Андрей стоит сзади, его лицо напряжено, в глазах тьма и одержимость. Эмир передо мной так близко, что я чувствую тепло его кожи, запах табака и дорогого парфюма. Он смотрит на меня, как смотрят на редкий сложный механизм, который нужно разобрать.

Они не дерутся, а действуют в чудовищной бессловесной синхронности. Эмир притягивает меня к себе и целует. Грубо, властно, прикусывая мою губу до крови. В тот же миг Андрей входит сзади, глубоко, до боли, заполняя меня целиком. Я кричу в рот Эмиру, а он глушит мой стон.

Тело разрывается на части. Эти двое совершенно разные. Грубая сила Андрея и хищная аналитичная сосредоточенность Эмира, который, кажется, изучает каждую мою реакцию. Это не боль. Это что-то за её гранью – насильственное переполнение, искажение реальности. Я не принадлежу себе.

И самое ужасное… мои бедра начинают двигаться, находя в этом хаосе собственную извращённую гармонию. Волна оргазма поднимается со всех сторон сразу. Сокрушительная, позорная… сладкая.

Я просыпаюсь с резким хриплым вдохом, как будто вынырнула из-под воды. Сердце колотится о рёбра с такой силой, что больно.

Вся простыня подо мной промокла, липкая прохлада быстро сменяется жаром собственного стыда. По спине струится холодный пот. Я лежу неподвижно, широко раскрыв глаза в темноте, пытаясь отдышаться.

Животный ужас. Чистый первобытный страх перед силой того, что только что пережило моё тело во сне. Перед тем, на что оно оказалось способно.

Затем включается мозг. Я медленно поднимаю руку и кладу её на нижнюю часть живота. Киска ещё пульсирует слабыми отдалёнными спазмами. Клитор набухший, болезненно чувствительный к прикосновению сквозь ткань. Дыхание учащенное. Температура кожи повышена.

Что это было? Физиологическая реакция на стресс двух последних дней? Накопленное сексуальное напряжение, вылившееся в искажённой форме? Или… рабочая гипотеза, которая заставляет похолодеть внутри… мой мозг бессознательно смоделировал сценарий, в котором оба источника угрозы одновременно нейтрализованы через обладание мной? Крайне нездоровая, но логичная с точки зрения психики защитная стратегия.

Мне нужны данные. Чёткие, физиологические. Я засовываю руку в трусики. Пальцы встречают обильную горячую влажность. Начинаю двигать ими. Давление, угол, интенсивность. Организм реагирует предсказуемо: учащённое дыхание, спазмы в животе. Я довожу себя до тихого безэмоционального оргазма. Напряжение сбрасывается. Тело обмякает.

Я смотрю в потолок. Стыд отступает, уступая место усталой констатации факта. Механизм дал сбой. Показал уязвимость. Это будет учтено.

Мой лофт в шесть утра – территория тотального порядка. Бетон, стекло, матовый металл. Ничего лишнего. Ни одной пылинки на открытых полках.

Душ – это процедура. Сначала почти кипяток, пока кожа не покраснеет. Потом ледяная струя, пока не перехватит дыхание. Контраст температур должен выжечь остатки сонной слабости, стереть с кожи память о прикосновениях, которых не было.

Далее завтрак. Пятьдесят грамм овсянки на воде. Горсть миндаля. Чашка чёрного кофе, смолотого и приготовленного ровно за три минуты до употребления. Чистка зубов – строго две минуты.

Спортивный бра и леггинсы. Кроссовки, зашнурованные с одинаковым натяжением. Утренняя пробежка. Каждый удар ноги об асфальт набережной – это попытка оторваться, убежать от образов, которые следуют за мной по пятам.

Увеличиваю темп до предела, когда в боку начинает колоть. Адреналин сжигает всё. Нет Марго, есть только ритм, боль и пустота. Я возвращаюсь домой с пустой выжженной головой и мокрой от пота спиной. Идеально. После пробежки снова в душ.

Перед гардеробом я останавливаюсь. Взгляд скользит по вешалкам. Чёрное платье-футляр – слишком откровенный вызов миру. Серый деловой костюм – слишком скучно.

Беру белый брючный костюм из плотного матового шёлка. Белый – первый цвет, на котором видна любая грязь.

– Попробуй запачкай, – говорит он.

Цвет стерильности, дистанции, непричастности. Претензия. Он заявляет о праве на чистоту и недоступность в этом грязном мире.

Ауди заводится с первого раза. В салоне тишина.

– Маргарита Владимировна, вам доставка, – голос администратора Тани звучит излишне оживлённо. – Прямо в кабинет. Что-то… необычное.