Бетина Антон – Нацисты в бегах. Как главный врач Освенцима и его соратники избежали суда после жутких экспериментов над людьми (страница 9)

Европейца типа Рольфа, непривычного к неравенству развивающихся стран, подобная социальная обстановка шокировала. В разгар этой сцены деградирующего общества он вышел из машины Вольфрама и впервые за долгое время увидел своего отца лицом к лицу. Сначала он почувствовал себя странно. У старика на глазах были слезы, и его трясло от волнения. Войдя в дом, Рольф заметил, что внутри он так же беден, как и снаружи. Мебели было очень мало: стол, два стула, шкаф и кровать, которую отец уступил сыну, предпочтя спать на каменном полу.

Первые несколько дней Рольф боялся поднимать неудобные темы, например о работе отца в концентрационном лагере Освенцим. Старик был увлечен другим: мемуарами, которые он много лет писал для своего сына. Он прочитал несколько страниц Рольфу, но тот не обратил на это особого внимания. Семнадцатого октября 1977 года Менгеле записал в своем дневнике: «Облачно, дождливо, жарко. После завтрака разговор о моих сочинениях. Его оценка очень интересна и типична для современного молодого человека. Больше действия, больше событий, чем описаний, больше размышлений, больше напряжения!» [39].

Между отцом и сыном лежала пропасть. Менталитет Менгеле застыл в 1940-х годах, и он не успевал за изменениями, происходившими в Германии в последующие десятилетия. Немцы поколения Рольфа полностью оторвались от идей военного поколения.

Было очевидно, что Рольфа не интересовала пустая болтовня, он хотел услышать о том, что его отец на самом деле делал в Освенциме. Только когда они провели вместе еще несколько дней, Рольф набрался смелости и затронул тему концлагерей. Как и следовало ожидать, Менгеле взорвался: «Ты можешь представить, чтобы я мог сделать что-то подобное? Неужели ты не понимаешь, что все это ложь, пропаганда?» Рольф решил немного отступить. «А как насчет отборов?» – спросил он. Менгеле признал, что они действительно проводились, но пытался оправдаться: «Как я мог помочь сотням тысяч людей, если сама система была ужасно организована? Я помог многим… некоторым из них». Рольф пытался объяснить отцу, что само нахождение в Освенциме без попыток выбраться оттуда – нечто ужасное и невозможное для него. Он никогда не сможет понять, как человек может вести себя подобным образом, и его позиция не зависит от того, касается это его отца или нет. Для Рольфа пребывание отца в Освенциме и работа на эту машину смерти противоречили всей этике и морали, здравому смыслу и человеческой природе [40].

Глава 5

Восходящий ученый нацистской Германии

Барон Отмар фон Вершуер был тем наставником, о котором мечтал каждый молодой ученый в Германии 1930-х годов. Помимо привлекающего внимание дворянского титула, этот врач и плодовитый исследователь выделялся как один из пионеров в области изучения близнецов, передового в то время направления в развитии генетики. Сравнивая однояйцевых близнецов, Вершуер пытался выяснить, какие характеристики человека передаются по наследству, а какие определяются окружающей средой [41]. Та же методология использовалась для анализа генетических признаков различных «рас» – в то время раса была исключительно биологическим понятием. Расовый вопрос являлся центральным столпом нацистской идеологии и вызывал горячие споры в немецких академических кругах во времена Третьего рейха, когда по всей стране возникали новые исследовательские центры. В 1935 году Франкфуртский университет открыл Институт генетики человека и расовой гигиены и пригласил Вершуера стать его директором. Через два года после вступления в должность коллега из Мюнхенского университета попросил его стать научным руководителем молодого человека, преданного своему делу, – Йозефа Менгеле. Студент хотел получить вторую докторскую степень в претенциозно названном учреждении, возглавляемом Вершуером. Термин «генетика человека» широко используется и сегодня, в то время как «расовая гигиена» (или Rassenhygiene) сейчас широко осуждается как синоним евгеники. Теория евгеники во многом объясняет культурную среду того периода и условия, в которых Менгеле проходил академическую подготовку.

Важно отметить, что современную евгенику придумали не нацисты. Эта идея зародилась в XIX веке благодаря работам британца Фрэнсиса Гальтона, двоюродного брата Чарльза Дарвина. В то время как Дарвин создал теорию эволюции видов, наблюдая за медленными процессами в природе, Гальтон считал, что эволюцию можно ускорить искусственно, вмешавшись в механизм естественного отбора. Он представлял, что селективное скрещивание самых сильных, самых умных и самых приспособленных человеческих существ может за десятилетия достичь того, на что у природы ушли бы столетия [42]. Другими словами, Гальтон считал, что можно улучшить человеческий вид путем отбора наиболее подходящих «штаммов крови» или «рас», которые будут преобладать над менее подходящими [43]. Когда Гальтон защищал свою теорию перед интеллектуальной элитой викторианского общества на вечере дебатов в престижной Лондонской школе экономики и политических наук, он не мог предположить, какие ужасные практические последствия она будет иметь в будущем. В начале XX века евгеника стала всемирным движением, особенно в Соединенных Штатах. В 1920-х годах более половины американских штатов приняли законы, разрешающие «принудительную асексуализацию» людей, признанных непригодными, то есть одобрили принудительную стерилизацию или кастрацию. Под действие закона в первую очередь попали бедные люди с умственной отсталостью; их принуждали к стерилизации, чтобы они не передавали свои «пороки» будущим поколениям. Правительство считало, что принудительная асексуальность отдельных людей привела бы к очищению «расы» в целом [44]. В последующие десятилетия стремление к расовой гигиене или евгенике пошло еще дальше, достигнув ужасного апогея при нацизме.

В возрасте девятнадцати лет Менгеле и представить себе не мог, что его ждет впереди. Он покинул родной Гюнцбург, маленький городок в баварской глубинке, и отправился в столицу земли[16], чтобы поступить в университет.

Менгеле планировал изучать стоматологию в Мюнхенском университете, но вскоре старшие студенты убедили его, что лучше выбрать другие отрасли медицины – это решение в итоге изменит судьбы тысяч людей.

Именно старшие студенты открыли ему глаза на нацизм. На выборах 1930 года молодые люди в возрасте от двадцати лет и старше активно голосовали за нацистскую партию, которая стала второй по численности в Рейхстаге, немецком парламенте. В силу своего юного возраста Менгеле еще не мог голосовать и не имел политических пристрастий. Он считал себя националистом из-за влияния своей консервативной и очень католической семьи – таких в Баварии было большинство. На первом курсе ему казалось, что никто не должен оставаться равнодушным во времена сильных политических волнений, когда над страной нависла угроза марксистско-большевистского захвата власти.

Его отец, бизнесмен Карл Менгеле, до этого момента тоже не испытывал особой страсти к нацизму, однако он без колебаний позволил самому Адольфу Гитлеру выступить с речью на его заводе по производству сельскохозяйственной техники во время предвыборной кампании в ноябре 1932 года. Когда Гитлер выступал с речью в Гюнцбурге два года назад, самая большая городская площадка для публичных мероприятий – гимнастический зал на 1200 мест – оказалась тесновата. Для нового мероприятия нужно было место побольше, ведь нацистский лидер стал еще более популярным. Карл Менгеле был прагматичным человеком и старался поддерживать хорошие отношения со всеми, чтобы его бизнес шел гладко, именно поэтому он предоставил свое помещение Гитлеру. Карл не был поклонником Гитлера и на тот момент даже не состоял в нацистской партии; он вступит в нее позже, в том числе из-за своих деловых интересов [45]. Неизвестно, приезжал ли молодой Менгеле слушать речь будущего фюрера на семейном предприятии. Несомненно лишь то, что он не хотел идти по стопам отца как бизнесмен, несмотря на то что был первенцем среди трех сыновей: Йозефа, Карла-младшего и Алоиза. Менгеле хотел заниматься своим призванием и идти собственным путем.

Медицинская наука интересовала Менгеле больше клинической медицины, которая казалась ему «не очень научной». Затем Менгеле начал заниматься антропологией. В то время антропология и генетика были частью медицинских наук и, под влиянием позитивизма, требовали от исследователя точных критериев, основанных на конкретных данных. Именно эта математическая точность больше всего нравилась Менгеле [46]. Еще до Третьего рейха в Германии была создана научная отрасль под названием Rassenanthropologie, или «расовая антропология», пытавшаяся установить морфологические характеристики каждой «расы»: форму черепа, цвет глаз, цвет волос, кожи и т. д. Основываясь на анатомических описаниях и сравнении образцов крови, эта дисциплина стремилась найти генетические доказательства превосходства одной «расы» над другой. Менгеле продолжил это направление исследований, работая над своей докторской диссертацией по антропологии в Мюнхенском университете. В исследовании, посвященном «морфологии нижней челюсти четырех расовых групп», Менгеле сделал вывод, что можно определить «расу» человека, просто проанализировав его челюсть [47]. Профессор Теодор Моллисон, в то время директор Института антропологии Мюнхенского университета, был научным руководителем Менгеле, и результат ему настолько понравился, что он направил студента к своему знаменитому коллеге Вершуеру во Франкфурт. Для Менгеле это была прекрасная карьерная возможность.