Бертран Рассел – Власть. Новый социальный анализ (страница 47)

Социальное сотрудничество возможно в сфере тех благ, которые могут быть всеобщими, а именно в сфере достаточного материального благосостояния, здоровья, ума, а также всякой формы счастья, которая не состоит в превосходстве над другими. Но не могут быть всеобщими те формы счастья, которые заключаются в победе в конкурентной борьбе. Счастье первого типа укрепляется дружескими чувствами, второй (и соответствующее ему несчастье) – недружественными. Недружественные чувства могут полностью остановить рациональное достижение счастья; в настоящий момент они останавливают его в том, что касается экономических отношений разных наций. Если есть население, в котором преобладают дружественные чувства, не будет столкновения интересов разных индивидов или разных групп; наблюдаемые сегодня столкновения вызываются недружественными чувствами, которые сами же этими столкновениями и усиливаются. Англия и Шотландия сражались друг с другом столетиями; наконец в силу случайного эпизода в наследовании престола они получили одного короля и войны прекратились. Все стали счастливее, и даже Сэмюэл Джонсон, остроты которого, несомненно, принесли ему больше удовольствия, чем возможные победы на поле боя.

Теперь мы можем сделать несколько выводов касательно этики власти.

Конечная цель тех, у кого есть власть (и мы все обладаем какой-то властью), должна способствовать социальному сотрудничеству, и не сотрудничеству одной группы в борьбе с другой, а во всем человеческом роде. В настоящее время главным препятствием для достижения этой цели являются чувства недружественности и стремление к превосходству. Такие чувства можно уменьшить либо прямо, то есть религией и моралью, либо косвенно, то есть устраняя политические и экономические обстоятельства борьбы за власть между разными государствами и сопутствующей ей конкуренции за богатство между крупными национальными отраслями. Необходимы оба метода: они не взаимоисключающие альтернативы, но дополнения друг к другу.

Великая война и наступивший после нее период диктатур заставили многих недооценивать любые формы власти, кроме военной и государственной силы. Такой взгляд близорук и неисторичен. Если бы мне нужно было выбрать четырех людей, обладающих большей властью, чем у всех остальных, я бы выбрал Будду и Христа, Пифагора и Галилея. Никто из этой четверки не обладал поддержкой государства, пока его пропаганда не достигла значительного успеха. Никто из них не имел значительного успеха при жизни. Никто из этих четырех не оказал бы такого же влияния на человеческую жизнь, какое он действительно оказал, ели бы его первичной целью была власть. Каждый из них искал не ту власть, что порабощает других, но ту, что освобождает, причем первые два искали такую власть, показывая, как овладеть желаниями, которые ведут к распре, а потому как сокрушить рабство и подчинение; а два последних – указывая путь к власти над силами природы. В конечном счете люди управляются не насилием, но мудростью тех, кто обращены к общим желаниям человечества – желаниям счастья, внутреннего и внешнего мира, понимания мира, в котором нам приходится, хотя мы этого и не выбирали, жить.

18

Усмирение власти

«Проходя мимо горы Тай, Конфуций встретил женщину, которая горько плакала над могилой. Учитель поспешил к ней и, приблизившись, отправил Цзе-лу расспросить ее: „Твой плач, – сказал он, – плач того, кого одно горе настигло за другим“. Она ответила: „Так и есть. Когда-то тигр убил здесь отца моего мужа. Мой муж тоже был убит, а теперь точно так же умер и мой сын“. Учитель сказал: „Почему же вы не ушли из этого места?“, на что она ответила: „Здесь нет правительства, которое бы нас угнетало“. Учитель сказал тогда: „Запомните, дети мои, правительство, которое угнетает, ужаснее тигров“».

Предмет этой главы – вопрос о том, как сделать так, чтобы правительство было не таким ужасным, как тигры.

Проблема усмирения власти, как показывает вышеприведенная цитата, является древней. Даосы считали ее неразрешимой, а потому проповедовали анархизм; конфуцианцы считали, что определенное этическое и управленческое обучение должно сделать властителей мудрецами, отличающимися умеренностью и благожелательностью. В Греции в тот же период за власть боролись демократия, олигархия и тирания; демократия должна была ограничить злоупотребления властью, однако постоянно наносила поражение самой себе, становясь жертвой преходящей популярности отдельных демагогов. Платон, подобно Конфуцию, искал решение в правлении людей, наученных мудрости. Этот взгляд был возрожден супругами Сидни и Беатрис Вебб, восхищающихся олигархией, в которой власть ограничена теми, кто обладает «призванием к лидерству». В промежутке между Платоном и супругами Веббс мир успел опробовать военную автократию, теократию, наследственную монархию, олигархию, демократию и Правление святых – последнее после провала эксперимента Кромвеля было возрождено уже в наши дни Лениным и Сталиным. Все это указывает на то, что наша проблема так и не была решена.

Всякому, кто изучает историю или человеческую природу, должно быть очевидно то, что демократия, хотя она и не является полным решением, представляет собой существенную часть искомого решения. Полное решение невозможно найти, ограничиваясь одними только политическими условиями; мы должны учесть также экономику, пропаганду и психологию, на которую влияют обстоятельства и образование. Таким образом, наш предмет разделяется на четыре части: I) политические условия, II) экономические условия, III) условия пропаганды, и IV) психологические и образовательные условия. Рассмотрим все эти условия поочередно.

Преимущества демократии негативны: она не гарантирует наличие хорошего правления, но предотвращает определенные беды. Пока женщины не начали принимать участие в политических делах, замужние женщины не имели власти над своей собственностью или даже над своими заработками; уборщица с мужем-пьяницей не могла найти на него управы, если он не давал ей тратить свою зарплату на воспитание детей. Олигархический парламент XVIII и начала XIX века использовал свою законодательную власть для обогащения богатых путем ухудшения состояния сельских и городских рабочих. Только демократия помешала закону, который бы запретил профсоюзы. Если бы не демократия, Западная Америка, Австралия и Новая Зеландия были бы населены желтыми массами, удерживаемыми в состоянии почти полного рабства, которыми бы управляла небольшая белая аристократия. Зло рабства и крепостничества хорошо известно, и везде, где меньшинство обладает надежной монополией на политическую власть, большинство скорее всего рано или поздно будет обращено либо в рабство, либо в крепостничество. Вся история показывает нам, что, как и можно ожидать, меньшинствам нельзя доверять, если требуется отстоять интересы большинства.

Существует склонность, ныне столь же сильная, как и раньше, предполагать, что олигархия прекрасна, если она состоит из «хороших» людей. Правительство Римской империи было «плохим» до Константина, а потом стало «хорошим». В Книге Царств были те, чьи дела благи в глазах Господа, и те, кто творил зло. В английской истории, как ее преподают детям, есть «хорошие» короли и «плохие». Олигархия евреев «плоха», но нацистов – «хороша». Олигархия царистских аристократов была «плохой», но аристократия коммунистической партии стала «хорошей».

Такая установка недостойна взрослых людей. Ребенок «хороший», если подчиняется приказам, и «плохой», когда он этого не делает. Когда он вырастает и становится политическим лидером, он сохраняет свои идеи, усвоенные еще в яслях, и считает «хорошими» тех, кто подчиняется его приказам, а «плохими» тех, кто бросает ему вызов. Соответственно, наша собственная политическая партия состоит из «хороших» людей, тогда как противоположная – из «плохих». «Хорошее» правительство – правительство нашей группы, а «плохое» – другой. Монтекки – «хорошие», а Капулетти – «плохие», или наоборот.

Такая точка зрения, если принимать ее всерьез, делает социальную жизнь невозможной. Только сила может решить, какая группа «хорошая», а какая «плохая», причем решение, когда оно сделано, может быть в любой момент оспорено восстанием. Ни одна группа, если она добилась власти, не будет блюсти интересы другой, разве что в той мере, в какой на нее влияет страх бунта, который она может разжечь. Социальная жизнь, коль скоро она стремится быть чем-то лучшим тирании, требует определенной беспристрастности. Но поскольку во многих вопросах необходимо коллективное действие, единственной практически возможной формой беспристрастности оказывается правление большинства.

Однако демократия, хотя она и необходима, никоим образом не является единственным политическим условием, требуемым для усмирения власти. В демократии большинство может пользоваться жестокой и абсолютно ненужной тиранией над меньшинством. В 1885–1922 годах правительство Объединенного Королевства было демократическим (не считая исключения женщин), однако это не помешало ему подавлять Ирландию. Преследоваться может не только национальное, но также религиозное и политическое меньшинство. Защита меньшинств в той мере, в какой она совместима с упорядоченным правлением, представляет собой существенную часть усмирения власти.