Бертран Рассел – Власть. Новый социальный анализ (страница 46)

Однако существование цивилизованных обществ невозможно без определенного силового элемента, поскольку существуют преступники и люди с антисоциальными наклонностями, которые, если их не сдерживать, быстро заставят всех вернуться к анархии и варварству. Там, где силы избежать нельзя, она должна применяться только утвержденным органом власти в соответствии с волей общества, выраженной в уголовном праве. Однако здесь возникают две сложности; во-первых, наиболее важные случаи применения силы – это ее применение между разными государствами, когда нет общего правительства и нет действительно признанного права или судебного органа; во-вторых, сосредоточение силы в руках правительства позволяет ему в определенной мере притеснять все остальное общество. Обе этих сложности я рассмотрю в следующей главе. В этой же я буду рассматривать власть в ее отношении к индивидуальной морали, а не правительству.

Властолюбие, как и любострастие, – мотив настолько сильный, что он влияет на действия большинства людей больше, чем они сами готовы допустить. Следовательно, можно утверждать, что этика, которая даст наилучшие результаты, должна быть более враждебной к властолюбию, чем может оправдать разум: поскольку люди почти наверняка согрешат, пытаясь добиться власти, против своего собственного кодекса, можно сказать, что их действия будут в целом правильными, если кодекс будет в каком-то плане слишком суровым. Однако человек, предлагающий определенное этическое учение, вряд ли может позволить таким соображениям на себя влиять, поскольку в противном случае ему пришлось бы осознанно лгать в интересах добродетели. Желание наставлять, забыв о правдивости, – настоящее проклятие проповедников и воспитателей; и что бы ни говорили в его защиту на уровне теории, на практике оно неизменно оказывается вредным. Мы должны допустить, что люди дурно поступали из властолюбия и будут точно так же поступать в будущем; однако мы не должны из-за этого полагать, что властолюбие нежелательно в тех формах и обстоятельствах, в которых мы считаем его полезным или по крайней мере безвредным.

Формы, которые приобретет властолюбие человека, зависят от его темперамента, возможностей и навыка; тогда как его темперамент в значительной части является слепком его обстоятельств. Направить властолюбие человека в определенное русло – значит поставить его в верные обстоятельства, дать ему правильные возможности и соответствующие навыки. Но тут мы упускаем из виду вопрос о врожденной предрасположенности, которая, насколько она вообще поддается исправлению, оказывается предметом евгеники; но, возможно, только небольшую часть населения невозможно привести, используя вышеуказанные средства, к выбору той или иной полезной формы деятельности.

Начнем с обстоятельств, которые влияют на темперамент: источники жестоких влечений обычно обнаруживаются в несчастном детстве или определенном опыте, например во время гражданской войны, когда страдания и смерть становятся чем-то заурядным; то же самое воздействие может оказать отсутствие законного выхода для энергии в подростковом возрасте и молодости. Я полагаю, что лишь немногие люди жестоки, если у них было хорошее воспитание в раннем детстве, если они не пережили сцены насилия и не столкнулись с неоправданными трудностями в поиске профессии. В таких условиях у большинства людей властолюбие скорее всего предпочтет найти для себя благодетельный или по крайней мере безвредный выход.

Вопрос возможности обладает как позитивным, так и негативным аспектом: важно, чтобы не было возможности для карьеры пирата, грабителя или диктатора, но чтобы были возможности для менее разрушительных профессий. Должно быть сильное правительство, предотвращающее преступления, и разумная экономическая система, предотвращающая законные формы грабительства и в то же время предлагающая привлекательные карьерные возможности максимальному количеству молодых людей. Достичь этого намного проще в обществе, которое богатеет, чем в обществе беднеющем. Ничто не улучшает моральный уровень общества в большей мере, чем прирост богатства, и ничто не понижает его так же, как его сокращение. Суровость облика многих современных стран от Рейна до Тихого океана во многом обусловлена тем, что сегодня многие народы беднее, чем поколение их родителей.

Значение навыка в определении формы, принимаемой властолюбием, весьма велико. В целом разрушение, если не считать определенных форм современной войны, требует немногих навыков, тогда как для строительства всегда нужны какие-то навыки, причем высочайшие формы созидания требуют очень большого навыка. Большинство людей, которые приобрели сложный навык, любят его применять, причем такую деятельность они предпочитают более простой; дело в том, что навык сложного типа, при прочих равных условиях, удовлетворяет властолюбие в большей мере. Человек, который научился сбрасывать бомбы с самолета, предпочтет это занятие более прозаическим формам деятельности, которые станут для него доступны в мирное время; однако человек, который научился (предположим) бороться с желтой лихорадкой, предпочтет такую борьбу работе военного хирурга. Современная война требует значительных умений, и именно благодаря этому она привлекательна для экспертов разных типов. Значительные научные навыки требуются как в военное время, так и в мирное; ученый-пацифист не может гарантировать то, что его открытия или изобретения не будут использоваться для наращивания разрушительных сил в следующей схватке. Тем не менее в целом есть различие между типом навыков, находящих наибольшее применение в мирное время, и теми, что больше годятся на войне. В той мере, в какой такое различие действительно существует, властолюбие будет склонять человека к миру, если его навык – первого типа, и к войне, если второго. Таким образом, техническое образование в значительной степени определяет форму, которую примет властолюбие. Не вполне верно то, что убеждение и сила – совершенно разные вещи. Многие формы убеждения, и даже многие из общепризнанных, на самом деле являются определенным видом власти. Рассмотрим то, что мы делаем со своими детьми. Мы не говорим им: «Некоторые люди думают, что земля круглая, а другие – что плоская; когда вырастешь, ты сможешь изучить данные и сделать собственный вывод». Вместо всего этого мы говорим: «Земля круглая». Ко времени, когда наши дети вырастают достаточно, чтобы изучить разные свидетельства, наша пропаганда успела зашорить их умы, а потому наиболее убедительные аргументы «Общества плоской земли» не производят на них впечатления. То же относится и к моральным предписаниям, которые мы считаем по-настоящему важными, такими как «не ковыряй в носу» или «не ешь горох ножом». Вполне могут быть, насколько я знаю, прекрасные причины есть горох ножом, однако гипнотическое воздействие раннего убеждения лишило меня всяческой способности их оценить.

Этика власти не может заключаться в различении типов власти на законные и незаконные. Как мы уже отметили, мы все в определенных случаях одобряем тот тип убеждения, который по существу является применением силы. Едва ли не каждый одобрит физическое насилие и даже убийство в обстоятельствах, которые легко себе представить. Предположим, что вы наткнулись на Гая Фокса[45] как раз тогда, когда он поджигал дорожку из пороха, и предположим, что вы можете предотвратить катастрофу только одним способом – застрелив его; даже большинство пацифистов признают, что вы поступили бы правильно, если бы его застрелили. Попытка разобраться с этим вопросом на основе абстрактных общих принципов, а именно одобрить поступки одного типа и осудить другие, бессмысленна; мы должны судить применение силы по ее следствиям, а потому должны сперва решить, каких именно следствий мы желаем добиться.

Со своей стороны я полагаю, что всякое добро или зло воплощено прежде всего в индивидах, а не сообществах. Некоторые философы, которых смогли использовать для поддержки корпоративного государства, и особенно философия Гегеля, приписывают определенные этические качества и сообществам как таковым, так что государство может быть восхитительным, хотя его граждане порочны. Я думаю, что такие философии – это просто инструменты для оправдания привилегий властей предержащих, и что, какова бы ни была наша политика, не может быть обоснованного аргумента в пользу недемократической этики. Под недемократической я имею в виду ту этику, что выделяет определенную часть человечества и говорит: «эти люди должны наслаждаться благами, а остальные – просто служить им». Я должен был бы отвергнуть такую этику в любом случае, однако, как мы выяснили в предыдущей главе, она уже содержит в себе определенный недостаток, заключающийся в том, что она опровергает саму себя, поскольку на практике совершенно невероятно, чтобы сверхлюди смогли жить той жизнью, которую для них придумывает аристократ-теоретик.

Некоторые предметы желания таковы, что, собственно говоря, ими могут пользоваться все, тогда как другие по самой своей природе должны ограничиваться частью определенного сообщества. При определенном уровне разумного сотрудничества все могут достичь пристойного достатка, однако невозможно, чтобы все наслаждались тем, что они богаче соседей. Все могут в определенной мере руководить собой, однако невозможно всем быть диктаторами, управляющими другими. Возможно, со временем возникнет такое население, в котором все достаточно умны, но невозможно, чтобы все получали награды, которыми отмечается лишь исключительный интеллект. И так далее.