Бертран Рассел – Власть. Новый социальный анализ (страница 27)
В какой мере вмешательство в свободу необходимо для поддержания национальной гордости? Реальные вмешательства действительно преследуют такую цель. В России считается, что несогласные с официальной ортодоксией скорее всего окажутся непатриотами; в Германии и Италии сила правительства зависит от его апелляции к национализму, тогда как оппозицию подозревают в обслуживании интересов Москвы; во Франции свобода если и будет утрачена, то, вероятно, с той именно целью, чтобы предотвратить предательство в пользу Германии. Во всех этих странах сложность состоит в том, что классовый конфликт пересекается с конфликтами наций, заставляя капиталистов в демократических странах, а социалистов и коммунистов – в фашистских в определенной мере руководствоваться соображениями, отличными от национального интереса. Если удастся избежать этого отклонения от националистических целей, сила страны скорее всего вырастет, но не в том случае, если для достижения этой цели необходимо понизить общий уровень интеллекта. Правительствам сложно решить эту проблему, поскольку национализм – это глупый идеал, а умные люди понимают, что он ведет Европу к краху. Лучшее решение – скрыть его под неким интернациональным лозунгом, таким как демократия, коммунизм или коллективная безопасность. Там же, где это невозможно, например в Италии и Германии, внешнее единообразие требует тирании и вряд ли может произвести подлинное внутреннее чувство.
Если свести все это вместе, верование или чувство определенного рода важно для социальной солидарности, но, чтобы оно стало источником силы, оно должно быть подлинным, глубоко прочувствованным подавляющим большинством населения, в том числе и значительной долей тех, от кого зависит эффективность технического толка. Когда эти условия не выполнены, правительства могут попытаться произвести их цензурой и преследованиями; однако цензура и преследования, если они по-настоящему суровы, заставляют людей терять связь с реальностью, забывать или игнорировать факты, которые важно знать. Поскольку власти предержащие предубеждены самим их стремлением к власти, степень воздействия на свободу, которая более всего способствует национальной власти, будет всегда меньше той, которую склонны допустить правительства; следовательно, общий настрой против такого воздействия и вмешательства, если только он не доходит до анархии, будет с большой вероятностью способствовать укреплению национальной силы. Но невозможно выйти за пределы этих общих утверждений, не рассматривая конкретные случаи.
В предшествующем рассуждении мы рассмотрели лишь непосредственное воздействие фанатичных верований. Их долговременное влияние оказывается совершенно иным. Вера, используемая как источник силы, какое-то время поддерживает значительные начинания, однако они, особенно если не вполне успешны, вызывают усталость, которая сама порождает скептицизм – и сначала это не четко выраженное неверие, каковое было бы некоей энергичной позицией, но попросту отсутствие сильной веры[30]. Чем больше методы пропаганды использовались для возбуждения, тем больше будет реакция, пока в конечном счете единственной достойной жизнью не покажется жизнь тихая. Когда после определенного периода покоя население станет снова способным к возбуждению, ему понадобится новый стимул, поскольку все старые наскучили. Следовательно, вероисповедания, которые использовались чрезмерно, обладают лишь преходящим воздействием. В XIII веке в воображении людей господствовали три великих человека: папа, император и султан. Император и султан исчезли, а власть папы ныне является бледной тенью своего былого величия. В XVI и начале XVII столетия войны между католиками и протестантами охватили всю Европу, и весьма масштабная пропаганда была направлена на победу одного из двух вероисповеданий. Но окончательная победа досталась не одной из этих двух партий, а тем, кто полагал, что их противоречия малозначительны. Свифт высмеял этот конфликт в войнах тупоконечников и остроконечников; Гурон у Вольтера, оказавшись в тюрьме с янсенистом, считает равно глупым и правительство, которое требует от него отречения, и его самого, поскольку он отказывается отрекаться. Если в ближайшем будущем мир будет поделен между коммунистами и фашистами, окончательная победа может достаться не тем или другим, а тем, кто пожимает плечами и говорит, подобно Кандиду: «это хорошо сказано, надо возделывать наш сад». Последний предел силе вероисповеданий полагается скукой, усталостью и любовью к комфорту.
11
Биология организаций
Пока мы рассматривали чувства, которые являются наиболее важными психологическими источниками власти – традицию, особенно в форме уважение к священникам и царям; страх и личную амбицию, являющиеся источниками голой власти; замену старой веры новой как источником революционной власти; наконец, взаимодействия между вероисповеданиями и другими источниками силы. Теперь мы переходим к новому подразделу нашего предмета, а именно к исследованию организаций, благодаря которым отправляется власть, каковые сначала будут рассмотрены как организмы, наделенные собственной жизнью, а потом в их отношении к другим формам правления и наконец в качестве факторов, определяющих жизни составляющих их людей. В данном разделе нашего предмета организмы должны рассматриваться по возможности без отношения к их цели, так же как люди рассматриваются на уровне анатомии и биохимии.
Предмет, обсуждаемый в данной главе, а именно биология организаций, зависит от того, что организация – это еще и организм, наделенный собственной жизнью, тенденцией к росту и упадку. Конкуренция между организациями похожа на конкуренцию между отдельными животными и растениями, а потому может рассматриваться в более или менее дарвинистской манере. Однако эту аналогию, как и любую другую, не стоит заводить слишком далеко; она может послужить для прояснения определенных моментов, но не для доказательства. Например, мы не должны предполагать, что упадок социальных организаций действительно неизбежен.
Власть в основном, но не полностью зависит от организаций. Чисто психологическая власть, например, Платона или Галилея, может существовать безо всякого соответствующего ей социального института. Но, как правило, даже такая власть не может обрести значение, если она не утверждается церковью, политической партией или каким-то аналогичным социальным организмом. Пока я буду игнорировать всякую власть, которая не связана с организацией.
Организация – это множество людей, объединенных теми или иными видами деятельности, направленными на общие цели. Она может быть совершенно добровольной, такой как клуб; или же она может быть естественной биологической группой, такой как семья или клан; но также она может быть принудительной, такой как государство; наконец, она может быть смешанной природы, примером чему является железнодорожная компания. Цель организации может быть явной или неявной, осознанной или бессознательной; она может быть военной или политической, экономической или религиозной, образовательной или спортивной, и т. д. Всякая организация, независимо от ее характера и цели, требует определенного перераспределения власти. В ней должно быть правление, которое принимает решения от имени всего ее корпуса в целом и которое обладает большей властью, чем отдельные члены, по крайней мере в отношении тех целей, ради которых эта организация существует. Когда люди становятся более цивилизованными, а техники – более сложными, преимущества объединения оказываются все более очевидными. Однако объединение всегда предполагает отказ от определенной доли независимости: мы можем приобрести более значительную власть над другими, но они также приобретают власть над нами. Все чаще важные решения – это решения определенных корпусов людей, а не индивидов. Причем решения таких корпусов, если только у организации не слишком мало членов, должны проводиться определенными органами управления или правительствами. Таким образом, правительство наверняка играет намного более значительную роль в жизни современного цивилизованного общества, чем в жизни обществ доиндустриальных.
Даже совершенно демократическое правительство – если бы такая вещь была возможной – требует перераспределения власти. Если у каждого человека равный голос в совместном решении, и если существует (например) миллион членов, тогда у каждого из них одна миллионная часть власти над всем миллионом, а не полная власть над самим собой и нулевая над всеми остальными, что было бы в том случае, если бы он был одиноким диким животным. Этим создается психология, совершенно отличная от любого анархического собрания индивидов. А там, где правительство не является полностью демократическим, как оно всегда и получается, психологический эффект возрастает. Члены правительства обладают большей властью, чем другие члены общества, даже если они избираются демократически; и то же относится к чиновникам, назначаемым демократически выбранным правительством. Чем больше организация, тем больше власти у исполнительного органа. Следовательно, любой прирост размера организаций увеличивает неравенство во власти, в то же время уменьшая независимость обычных членов и расширяя поле действия правительства. Средний человек подчиняется потому, что коллективно можно достичь гораздо большего, чем в одиночку; исключительно властолюбивый человек торжествует, поскольку у него появляется возможность осуществления его желаний, если только правительство не является наследственным и если определенный властолюбивый человек не принадлежит к группе (каковой в некоторых странах являются, например, евреи), которой не разрешается занимать сколько-нибудь значимые посты.