Бертран Рассел – Власть. Новый социальный анализ (страница 26)

История Французской революции представляется более масштабным аналогом Республики в Англии: фанатизм, победа, деспотизм, крах, реакция. Даже в этих двух наиболее показательных примерах успех фанатиков был краткосрочным.

Случаи, когда фанатизм не приносил ничего, кроме катастрофы, намного многочисленнее тех, когда он приносил хотя бы временный успех. Он уничтожил Иерусалим во времена Тита и Константинополь в 1453 году, когда Запад оттолкнули из-за малозначительных доктринальных различий между Западной и Восточной церквями. Он привел Испанию к упадку, сначала из-за изгнания евреев и мавров, а потом спровоцировав восстание в Нидерландах и изнурительные религиозные войны. С другой стороны, наибольшего успеха в Новое время добились те нации, что меньше других увлекались преследованием еретиков.

Тем не менее сегодня широко распространено убеждение в том, что доктринальное единообразие существенно для национальной силы. Этого взгляда как нельзя более строго придерживаются и действуют в соответствии с ним в Германии и России и лишь с несколько меньшим рвением в Италии и Японии. Многие противники фашизма во Франции и Великобритании склонны признавать то, что свободомыслие является источником военной слабости. Рассмотрим еще раз этот вопрос в несколько более абстрактном и аналитическом ключе.

Я не задаю общий вопрос – следует ли поощрять или по крайней мере терпеть свободомыслие? Мой вопрос уже: в какой мере единообразная вера, будь она стихийной или же навязанной авторитетом, является источником силы? И, с другой стороны, в какой мере таким источником силы является свободомыслие?

Когда британская военная экспедиция проникла в 1905 году в Тибет, тибетцы вначале смело шли в атаку, поскольку их ламы дали им магические заклинания против пуль. Но когда они все равно несли потери, ламы заметили, что у пуль никелевые наконечники, и объяснили, что их заклинания работают только против свинца. После этого тибетские армии перестали геройствовать. Когда Бела Кун и Курт Эйснер устраивали коммунистическую революцию, они были уверены, что на их стороне сражается сам диалектический материализм. Я не помню, как их провал объяснили ламы Коминтерна. В двух этих случаях единообразие веры не привело к победе.

Чтобы прийти к правильному ответу на этот вопрос, необходимо найти компромисс между двумя противоположными трюизмами. Первый состоит в следующем: люди, согласные в своих убеждениях, могут сотрудничать с большей искренностью, нежели те, что друг с другом несогласны. Второй: люди, чьи верования согласуются с фактами, с большей вероятностью добьются успеха, нежели люди с ошибочными верованиями. Рассмотрим каждый из этих трюизмов.

Очевидно то, что согласие способствует сотрудничеству. В гражданской войне в Испании было сложно достичь сотрудничества между анархистами, коммунистами и баскскими националистами, хотя они в равной мере желали поражения Франко. Точно так же, хотя и в меньшей мере, сотрудничество было затруднено между карлистами и современными фашистами. Необходимо согласие в непосредственных целях, а также определенная родственность темпераментов; если эти факторы присутствуют, даже значительные различия во мнениях могут оказаться безобидными. Сэр Уильям Напье, историк Пиренейской войны, восхищался Наполеоном и не любил Веллингтона; его книга показывает, что он считал поражение Наполеона достойным сожаления. Однако его классовое чувство и чувство воинского долга перевешивали такие чисто интеллектуальные убеждения, а потому он сражался с французами столь же яростно, как если бы был истым тори. Точно так же современные британские тори, если бы понадобилось, стали бы сражаться с Гитлером не менее ожесточенно, чем если бы они им не восхищались вовсе.

Единообразие, необходимое для того, чтобы дать силу нации, религии или партии, – это единообразие практики, зависящее от чувства и привычки. Там, где оно присутствует, интеллектуальные убеждения можно не замечать. Оно действительно имеется в современной Великобритании, но его не было до 1745 года. Его не было во Франции в 1792 году и в России во время империалистической войны и последующей гражданской. Его нет в Испании в наши дни. Правительству несложно допускать свободомыслие, когда оно может полагаться на лояльность в действии; но, если такой возможности у него нет, проблема становится сложнее. Очевидно, что свобода пропаганды невозможна во время гражданской войны; а когда возникает ее неминуемая опасность, аргумент в пользу ограничения пропаганды если и менее убедителен, то лишь в незначительной мере. То есть в опасных ситуациях есть все причины навязать единообразие.

Рассмотрим теперь второй трюизм, а именно то, что выгодно иметь верования, которые согласуются с фактами. Если говорить о прямых выгодах, это относится лишь к ограниченному числу верований: во-первых, к техническим вопросам, таким как свойства взрывчатки или отравляющих газов; во-вторых, вопросам, связанным с относительными силами противоборствующих сторон. Но даже и в этих вопросах только люди, принимающие политические решения и разрабатывающие военные операции, нуждаются в правильных взглядах: желательно, чтобы население в целом было уверено в победе, а потому оно должно, например, недооценивать опасности воздушной атаки. Только правительство, военные чины и технические специалисты нуждаются в знании фактов; среди всех остальных слепая уверенность и слепая покорность – вот наиболее востребованные качества.

Если бы человеческие дела просчитывались так же, как шахматы, а политики и генералы были бы столь же умны, как и хорошие шахматисты, в этом взгляде могла бы быть доля истины. Преимущества успешной войны сомнительны, однако убытки безуспешной вполне достоверны. Если, следовательно, у руля государства стояли бы сверхлюди, способные предвидеть, кто победит, войн бы не было. Но войны все же случаются, и в каждой войне правительство по меньшей мере одной стороны, если не обеих, неверно рассчитало свои шансы. Причин этому несколько: гордость и надменность, невежество, заразительное возбуждение. Когда население удерживается в невежественной уверенности, такая уверенность и воинственность могут легко перекинуться на правителей, которые вряд ли могут приписывать то же значение неприятным фактам, известным им, но при этом скрываемым, что и приятным, о которых трубят все газеты и которые обсуждаются повсюду. Истерия и мания величия заразительны, и у правительств нет от них иммунитета.

Когда приходит война, политика сокрытия фактов может оказать воздействие, прямо противоположное задуманному. По крайней мере некоторые из неприятных фактов, которые держались в темноте, скорее всего станут очевидными, и чем дольше людей заставляли жить в рае для глупцов, тем больше они ужаснутся и расстроятся при виде реальности. Революция или внезапный крах в таких обстоятельствах намного более вероятны, чем в тех, когда свободная дискуссия подготовила общественное сознание к болезненным событиям.

Покорность, когда она требуется от подчиненных, враждебна разуму. В обществе, где люди вынуждены соглашаться, по крайней мере внешне, с некоей очевидно нелепой доктриной, лучшие из них либо глупеют, либо черствеют. Соответственно, происходит понижение интеллектуального уровня, которое в скором времени обязательно повлияет на технический прогресс. Особенно это касается того случая, когда официальная вера такова, что лишь немногие умные люди могут честно с ней согласиться. Нацисты изгнали большинство способнейших немцев, и это рано или поздно окажет разрушительное воздействие на их военную технику. Техника не может долгое время развиваться без науки, а наука не может процветать там, где нет свободомыслия. Соответственно, требование доктринального единообразия даже в вопросах, далеких от войны, в конечном счете в наш научный век фатально сказывается на военной эффективности.

Теперь мы можем перейти к практическому синтезу двух наших трюизмов. Социальная солидарность требует определенной веры, кодекса поведения, общего чувства или, самое лучшее, сочетания всех этих трех элементов; без них общество распадается и становится подвластным тирану или чужеземному завоевателю. Однако, чтобы такое средство солидарности действительно работало, оно должно переживаться на весьма глубоком уровне; оно может быть навязано силой незначительному меньшинству, если его представители не отличаются своим исключительным умом или характером, но для подавляющего большинства оно должно быть подлинным и стихийным. Лояльность по отношению к лидеру, национальная гордость и религиозный пыл исторически показали себя в качестве лучших средств сплочения и солидарности; однако лояльность по отношению к лидеру сегодня не настолько устойчива в своей действенности, как раньше, что связано с упадком наследственной суверенной власти, тогда как религиозный пыл поставлен под вопрос распространением свободомыслия. Следовательно, остается национальная гордость, и в последнее время она действительно стала важнее. Было интересно отметить возрождение этого чувства в Советской России, несмотря на официальное вероисповедание, ему враждебное – хотя, в конечном счете, и не более враждебное, чем христианство.