Бертольт Брехт – Эмигрантские дневники. 1938 – 1955 (страница 2)

Лучший литературный портрет Брехта в годы его первого – очень высокого – успеха принадлежит его почитателю и завистнику Элиасу Канетти, описавшему богемный Берлин конца 1920-х в автобиографической книге «Факел в ухе»:

«Он выглядел очень тощим, голодное лицо из-за кепи казалось слегка скошенным набок, говорил он отрывисто и нескладно. Под его взглядом я почувствовал себя ненужной вещью, принесенной в ломбард, а в нем увидел оценщика, прикидывающего своими колючими черными глазками, кто чего стоит. Брехт говорил мало, узнать что-либо о результатах оценки было невозможно. <..> Что бы он ни брал (а брал он справа и слева, спереди и сзади все, что могло ему пригодиться), он тут же пускал в дело, использовал как сырье. Процесс производства не прекращался в нем ни на минуту. Он постоянно что-то фабриковал, это было главное, что составляло смысл его жизни»[3].

«Фабриковал» и «процесс производства» – это не только о производстве слов сказано. Брехт не был писателем в том смысле, в котором писателями были его друг Лион Фейхтвангер и его враг Томас Манн. И успех Брехта в Берлине был не только успехом талантливого литератора, а едва ли не в первую очередь успехом человека, собирающего вокруг себя других людей. Человека, рядом с которым образуются планы и придумываются способы их реализации. Человека, создающего ту атмосферу постоянно происходящего дела, в которой рождаются премьеры, выставки, партитуры, издательства и театры. Брехт «постоянно что-то фабриковал» не потому, что был фабрикантом (слов, образов или рифм), а потому что сам был человек-фабрика, центр художественного производства.

И вот именно это поле деятельности, возможность быть фабрикой, на долгие годы отобрала у него эмиграция, оставив ему из всех работ почти исключительно работу литературную. Разумеется, для Брехта-писателя это невероятно плодотворное время. Но его оборотной стороной была, по сути дела, трагедия вынужденной «бездеятельности», не-деятельности. Еще одна бесценная сотрудница и возлюбленная Брехта, датчанка Рут Берлау, которая познакомилась с ним уже в эмиграции, в 1948 году в Швейцарии станет свидетельницей его первой после 1933 года постановки – это была «Антигона» – и буквально ахнет: «Я только сейчас поняла, что для него значит режиссура!» (Заметим в скобках: многолетнее отсутствие практической театральной работы для самого Брехта, конечно же, было обстоятельством важнейшим и горчайшим, но нужно помнить, что рядом с ним все это время находилась Хелена Вайгель, и годы эмиграции были буквально убийством ее актерской карьеры. И это Брехту тоже причиняло большие страдания. И когда после войны они совершали выбор в пользу ГДР, это, не в последнюю очередь, был выбор места, в котором у Брехта появился шанс снова стать не-только-писателем и дать возможность Вайгель получить достойную работу.)

В таком контексте «Рабочий журнал» становится не только писательским дневником, но еще и хроникой лишений и ограничений. И хроникой борьбы с этими лишениями и ограничениями.

Помимо того, что эта борьба – постоянный предмет рефлексии в текстах «Журнала», следы ее косвенно присутствуют в его общем ритме: записи то идут плотной, ежедневной чередой, иногда по 2–3 в день, то становятся пунктирными, а то и вовсе отсутствуют по несколько месяцев. Но как раз время их отсутствия – это время, когда появляются какие-то дополнительные занятия, возможности, надежды, кроме тех, которые дает письменный стол. Будь то попытка работать для кинематографа в Голливуде, упомянутая «Антигона» в Швейцарии или возвращение к театральной практике в Восточном Берлине: Брехт исчезает со страниц собственного рабочего дневника, если ему есть, чем заняться. А ведет его последовательно, день за днем, если он «просто» писатель – и едва ли особо счастлив этим обстоятельством.

IV

Есть еще одна вещь, которую важно упомянуть и которую стоит принимать во внимание, читая тексты брехтовского «Журнала».

Дневниковые и эпистолярные публикации всегда предлагают нам своего рода guilty pleasure: мы читаем что-то, не предназначенное для чужих глаз. Или предназначенное? Какими бы прозрачными ни были границы личного и публичного в эпоху социальных сетей, они совершенно точно не были прозрачными тогда, когда жили и работали так щедро публикуемые и так жадно читаемые сегодня авторы прошлого, оставившие после себя богатые архивы. (Заодно заметим в скобках, что архив Брехта – один из богатейших писательских архивов XX века.) Для «Рабочего журнала» тема «постороннего читателя» имеет очень большое значение, поскольку о таком нежеланном читателе задумывался сам автор. В «Журнале» есть запись, отчасти объясняющая важную особенность этих текстов, особенность, которую можно очень приблизительно обозначить как «уклончивость». Многозначительная фраза – «нужно соблюдать границы, потому что нужно пересекать границы» (буквально: «границы должны быть соблюдены, потому что границы должны быть пересечены») – написана витиевато, но смысл ее очевиден. Брехт был не только писателем-эмигрантом, но и представителем «враждебного государства» для некоторых стран, в которых ему приходилось останавливаться или даже подолгу жить. В Америке он с 1942 года имел статус enemy alien, что, разумеется, не означало презумпцию личной враждебности беженца к стране, давшей ему убежище, но подразумевало, что его родная Германия была страной, враждующей с США. А еще Брехт для многих был представителем враждебной «левой» идеи. Начиная с 1933 года, эмиграция вынуждала его постоянно «пересекать границы» – меняя страны и места жизни. И ни на одной из этих границ его чемоданы с рукописями не были в безопасности. Любая тетрадь могла быть перелистана, любая строчка прочитана недоброжелательными или просто непонимающими глазами, любая рукопись – конфискована. Приватное слово могло в любой момент перестать быть приватным – об этом автор слов никогда не забывал. Как и о том, что подозрительным или нежелательным постороннему взгляду может показаться все, что угодно: не только резкий политический выпад, но и что-то, казалось бы, совершенно безобидное, частное и касающееся вопросов эстетики. «Соблюдать границы» в этих обстоятельствах означало «выбирать слова».

«Рабочий журнал» написан предусмотрительным человеком, чрезвычайно искусным в выборе слов и понимающим силу и возможности слова. Человеком, который оказался в таком историческом времени, в котором опасность даже не выбирает лично его, а заполняет собой весь свободный объем воздуха. В этом воздухе Брехт делает сложность и уклончивость своих слов средством самозащиты – потому что это то оружие, которым он владеет лучше всего и лучше всех. У него есть шанс обыграть эпоху именно и только на территории слова. Любому читателю этих записей время от времени может показаться, что фразы превращаются в темный лес, где ветки придаточных предложений переплетаются и не пропускают дальше, а слова сбивают с толку. Это не шифр и даже не сознательная конспирация, просто чужому взгляду поставлены довольно высокие интеллектуальные и стилистические заслоны.

Правда, любой заслон, любая интеллектуальна ограда – тоже произведения определенного времени, поэтому с годами одни темы и сюжеты становятся более яркими и очевидными, а другие будто уходят в безнадежный туман. На той исторической и понятийной дистанции, которая отделяет нас от Брехта, можно только предполагать, где мы имеем дело с авторской «редактурой», а где сами упускаем важные оттенки смысла.

Впрочем, цена таких заградительных мер высока и для самого автора – в одной из записей Брехт меланхолично замечает, что, возможно, ему не удастся воспользоваться своими заметками, восстановить в памяти ход собственной мысли.

При этом нельзя не отметить, что, когда Брехт вернется из эмиграции в Берлин, вернется к практической работе в театре, станет живым классиком и полноправной частью новой социалистической культуры, которую поначалу очень энергично пытается строить руководство ГДР, – его осторожность и предусмотрительность никуда не денутся. Хотя, казалось бы, все границы уже пересечены, все таможни пройдены. Финальный раздел «Журнала», который заканчивается за несколько месяцев до смерти Брехта и содержит записи времен его жизни в Восточном Берлине, – едва ли не самый сложный для понимания и интерпретации. Возможно, потому, что здесь и самим Брехтом явно руководили очень противоречивые чувства и соображения. И, возможно, сегодня кому-то эти противоречия покажутся гораздо более знакомыми, чем еще десять или двадцать лет назад. Брехт вообще, как известно, очень актуальный автор, разные его тексты в разное время отзываются на злобу дня с какой-то буквально журналистской лихостью – и в «Рабочем журнале» таких «откликов» из прошлого немало.

V

Под конец несколько слов о самой книге – то есть о первой публикации «Рабочего журнала» на русском языке. Готовя его к печати, мы с редакторами издательства «Индивидуум» и переводчицей Зоей Бороздиновой договорились о некоторых принципиальных решениях, которые показались нам наиболее адекватными и духу, и букве оригинала, и которые требуют, если не объяснения, то, по крайней мере, упоминания.