Бертольт Брехт – Эмигрантские дневники. 1938 – 1955 (страница 1)
Бертольт Брехт
Эмигрантские дневники. 1938 – 1955
Bertolt Brecht
Arbeitsjournal.
1938–1955
Suhrkamp Verlag
© bertolt-brecht-erben, 1973 all rights reserved by and controlled through suhrkamp verlag.
© З. Бороздинова, перевод, 2026
© ООО «издательство «Эксмо», 2026
individuum ®
Предисловие
Бертольт Брехт и его «Рабочий журнал 1938–1935»
I
Перед вами книга, которую ее автор не писал. «Рабочий журнал» для Бертольта Брехта не был рукописью, чем-то, что должно превратиться в книгу с обложкой, сносками, иллюстрациями и оглавлением. Он был своего рода бумажным попутчиком последних 16 лет его жизни, собранием материалов для пьес, местом, где записывались размышления о новом театре, разговоры с друзьями и знакомыми, комментарии на политическую злобу дня. Все это часто дополнялось газетными вырезками с фотографиями и заметками, часто напрямую не связанными с содержанием записей. Лишь после смерти Брехта эти записи превратились в книгу стараниями его вдовы, великой актрисы Хелены Вайгель, его учеников, единомышленников и исследователей его творчества – они же придумали и само название Arbeitsjournal, которое на русский язык можно с примерно одинаковым правом перевести и как «Рабочий дневник», и как «Рабочий журнал». Впервые издан «Журнал» был отдельно в Восточной, отдельно в Западной Германии, и с довольно заметной разницей во времени: в ФРГ в 1973 году, в ГДР – только в 1977-м (Хелены Вайгель не стало в 1971-м, она, увы, уже не увидела ни одного из изданий).
Внутри этой книги живут сразу несколько жанров и сюжетных линий, можно прочитать их целиком, а можно, в зависимости от собственных обстоятельств и интересов, выбрать что-то одно. Исторический роман, охватывающий историю одной семьи на двух континентах до, во время и после Второй мировой войны. Политико-философский монолог. Эстетический трактат о поисках нового театра – его эстетики, технологии и отношений с публикой. Вынужденный травелог – путевые записки эмигранта, временного обитателя многих стран. Роман о существующем и несуществующем театре.
Словосочетание «документ эпохи» применительно к этому тексту – или к этим текстам – кажется чересчур сухим и объективным. «Рабочий журнал» Брехта, конечно, документ эпохи не в том смысле, в котором, например, документом эпохи можно назвать «Декларацию независимости» или, скажем, передовую статью в газете «Правда» от 15 февраля 1939 года. «Рабочий журнал» – отражение его автора, тем и интересен, поскольку автор был, рискну утверждать, одним из самых интересных людей столетия.
По этой причине вне зависимости от того, какая сюжетная линия «Рабочего дневника» сегодня кажется нам более важной или актуальной, стоит бросить короткий взгляд на контекст, на то, чем были 1938–1955 годы для самого Брехта и кем был Брехт для своего времени.
II
Среди перечисленных «сюжетных линий» неслучайно нет той, которая, по идее, должна стоять на первом месте. Нет линии автобиографической. Строго говоря, дневник, даже если это дневник рабочий, всегда может быть прочитан как автобиография, но в этом случае нужно понимать, что такое прочтение точно не входило в намерения автора.
Брехт, будучи человеком принципиально скептического склада ума, с большим скепсисом относился и к самому себе – и это, в каком-то смысле, определяет интонацию и материальный состав «Журнала». Здесь очень мало записей, касающихся личных и семейных обстоятельств, вообще все личное в этих текстах появляется лишь как часть соображений о чем-то не-личном, как часть мыслительной цепочки. Тот, кто не знаком с биографией Брехта, хотя бы в самых общих чертах, вычитает из «Рабочего журнала» лишь некоторые ее фрагменты.
Не ставя перед собой задачу написать биографический очерк (таких очерков написано немало[1], не говоря уже о том, что существует монументальная «Брехтовская хроника», документирующая всю жизнь Бертольта Брехта день за днем[2]), попробуем все же взглянуть на «Рабочий журнал» в контексте обстоятельств жизни автора.
Собрание рабочих записей начинается в 1938 году, Брехту как раз исполнилось 40 лет, и шесть из них он уже прожил в эмиграции. Вместе с Хеленой Вайгель он покинул Германию в феврале 1933 года, предвидя резкое усиление нацистского террора внутри страны. Пройдет совсем немного времени, и в мае того же года его книги, вместе с книгами Томаса Манна, Зигмунда Фрейда, Лиона Фейхтвангера и сотен других авторов, будут бросать в костры, произнося над ними фашистские заклинания, призванные изгнать из немецкой культуры «антинемецкий дух» (немецкое гражданство у Брехта отберут через два года, в 1935-м). Проявив такую мудрую предусмотрительность и избавив Германию Гитлера от своей персоны, Брехт «завис» в Европе почти на восемь лет: похожим образом поступали многие эмигранты, в их сознании (или подсознании) жил остаток надежды (или иллюзии) на скорую смену режима. Лицо новой власти многим казалось настолько карикатурным, что в ее жизнеспособность они не готовы были поверить. За 8 лет Брехт сменил множество мест жительства – первой станцией в его эмиграции в 1933 году стала Прага, за ней последовали Вена, Цюрих, Париж. Первая основательная остановка, в Дании, продлилась пять лет, до 1939 года. Однако, чем дальше, тем яснее становилось, что национал-социалисты внутренним террором не ограничатся, профашистские партии в соседних с Германией странах набирали популярность, Европа переставала быть надежным убежищем для антифашистов. Из Дании Брехт переезжает в Швецию, затем в Финляндию, в мае 1941 года получает разрешение на въезд в США – и совершает свое последнее большое путешествие того времени. Он переезжает из Финляндии в СССР, проводит некоторое время в Москве, и поездка эта заканчивается трагично: вместе с Брехтом и его семьей в Америку едет его бесценная помощница и возлюбленная Маргарета Штеффин, у которой застарелый туберкулез, и напряжение эмигрантских лет сказывается так, что происходит обострение. Штеффин остается в московской больнице, спасти ее не удается. Известие о ее смерти настигает Брехта в поезде Москва – Владивосток: именно от причала во Владивостоке отходит пароход до Америки. Воспоминания о Грете остаются во все последующие годы эмиграции одним из редких сугубо личных сюжетов, время от времени возникающих на страницах «Рабочего журнала». Возвращение Брехта в Европу состоится лишь через семь лет, в 1948-м. Жизнь в эмиграции для него продлится 15 лет – а всего он проживет 58, до 1956 года.
III
Вся эта довольно драматичная математика судьбы в «Рабочем журнале» отражена, как уже было сказано, очень фрагментарно, как будто бы она не имеет для автора самостоятельной ценности. При этом в «Журнале» есть масса важных, интересных, живописных и просто очень трогательных личных подробностей. Но собственная судьба занимает Брехта прежде всего как продолжение – и отражение – его работы. И не-работы. Здесь нужно сделать короткое отступление.
На протяжении всей жизни Брехт оставался человеком абсолютно неистребимого трудолюбия, граничащего со школьным прилежанием. Он родился в католической Баварии, но крестили его в протестантскую веру (протестантизм исповедовала его мать), и лютеранская трудовая мораль была у него написана на лице и на роду.
Когда мы читаем «Журнал», труд Брехта предстает перед нами, в первую очередь, как труд литературный. И действительно, какими бы сложными ни были обстоятельства его жизни, Брехт никогда не прекращал ежедневную «застольную» работу. Записывать, писать, переписывать было для него привычкой, удовольствием, мастерством и потребностью. Тем, что придавало жизни форму. Читатели «Журнала» обязательно обратят внимание: в каждом новом месте Брехт сразу, как только это становится возможным, описывает, как выглядит его рабочий кабинет, письменные столы, как выглядит сад или дом в те рассветные часы, когда он садится за работу. И нельзя не заметить, что эти комнаты и столы, вид из окна и цвет стен – все здесь ему необыкновенно важно. В эмигрантской жизни он готов стерпеть многое и на многое не обратить внимания, но рабочая комната – главное.
В таком контексте «Рабочий журнал» – своего рода дневники писателя, сопровождающие, подкрепляющие и документирующие процесс появления новых пьес и стихов. На самом деле, здесь есть и другая составляющая.
В жизни до эмиграции Брехт, воспитанный и сформированный катастрофой Первой мировой войны, рано ставший человеком левых убеждений и прекрасно с этими убеждениями вписавшийся в художественный мир Веймарской республики и в «ревущие двадцатые» Берлина, был не просто успешным драматургом и признанным выдающимся поэтом – он был, в первую очередь, человеком практического действия. Левизна его убеждений состояла, в частности, в том, что его интересовало искусство, относящееся к жизни как к чему-то, что должно измениться. И сам он был человеком, проникнутым идеей изменения – и довольно внятными убеждениями, что изменения могут быть рукотворными и вести человечество в сторону социального прогресса. Представление о том, что ценность искусства состоит в создании эталонного, вечного, иллюзорно-идеального, неизменяемого мира, приводило его в ярость – и отголоски этой ярости легко найти на страницах «Рабочего журнала». До эмиграции Брехт был не только человеком письменного стола, но и человеком радикальной художественной практики. Возможно, и в драму, и в театр его привело в свое время как раз то обстоятельство, что театр – самый практический, самый деятельный и самый многолюдный вид искусства.