Беррес Скиннер – По ту сторону свободы и достоинства (страница 36)
В природе экспериментального анализа человеческого поведения лежит отказ от функций, ранее возложенных на автономного человека, и их постепенная передача контролирующей среде. Анализ оставляет автономному человеку все меньше и меньше функций. А как насчет самого человека? Есть ли в нем нечто большее, чем живое тело? Если не будет чего-то под названием «Я», как можно говорить о самопознании или самоконтроле? К кому тогда обращено предписание «Познай самого себя»?
Важной частью условий, которым подвергается маленький ребенок, является то, что его собственное тело – единственная часть окружения, которая остается неизменной (
«Я» – это репертуар поведения, соответствующий определенному набору условий. Значительная часть условий, которым подвергается человек, может играть доминирующую роль, а при других человек может сказать: «Я сегодня сам не свой» или «Я не мог сделать то, что ты сказал, потому что это на меня не похоже». Идентичность, наделяемая «я», возникает в результате условий, ответственных за поведение. Два или более репертуаров, порожденных различными наборами условий, образуют два или более «я». Человек обладает одним репертуаром, соответствующим его жизни с друзьями, и другим, соответствующим жизни с семьей, и друг может найти его совсем другим, если увидит с семьей, или семья, если увидит его с друзьями. При смешивании ситуаций возникает проблема идентичности, например когда человек оказывается одновременно и с семьей, и с друзьями.
Самопознание и самоконтроль подразумевают в этом смысле два «я». Самопознающий почти всегда является продуктом социальных условий, однако «я», которое познается, может происходить из других источников. Контролирующее «я» (Сверх-Я, или совесть) имеет социальное происхождение, но контролируемое «я», скорее всего, продукт генетической восприимчивости к подкреплению (Оно, или ветхозаветный Адам). Контролирующее «я» обычно представляет интересы других, а контролируемое «я» – интересы самого человека.
Картина, возникающая в результате научного анализа, – это не тело с личностью внутри, а тело, которое является личностью в том смысле, что демонстрирует сложный репертуар поведения. Эта картина, конечно, непривычна. Изображенный таким образом человек – чужак и с традиционной точки зрения может показаться вовсе не человеком. «На протяжении по меньшей мере ста лет, – отметил Джозеф Вуд Кратч[81], – мы испытываем предвзятость по отношению к любой теории, включая экономический детерминизм, механистический бихевиоризм и релятивизм, которые снижают статус человека, пока он вообще не перестает быть человеком в любом смысле, признаваемом гуманистами предыдущего поколения». Мэтсон[82] утверждает, что «эмпирический бихевиорист… отрицает, хотя бы косвенно, существование уникального существа, называемого человеком». «Что сейчас подвергается нападкам, – писал Маслоу[83], – так это „существо“ человека». К. С. Льюис[84] выразил это довольно прямолинейно: «Человек отменяется».
Определить человека, к которому относятся данные выражения, затруднительно. Льюис не мог иметь в виду человечество, поскольку оно не только не уничтожается, но и заполняет землю. (В результате оно может в конце концов уничтожить себя болезнями, голодом, загрязнением окружающей среды или ядерным холокостом, но Льюис имел в виду иное.) Отдельные люди не становятся менее эффективными или продуктивными. Нам говорят, что под угрозой «человек как человек», или «человек в его человечности», или «человек как Ты, а не Оно», или «человек как личность, а не как вещь». Это не очень полезные выражения, однако дают подсказку. Упраздняется автономный человек – внутренний, гомункулус, демон одержимости, человек, защищаемый литературой свободы и достоинства.
Его упразднение назрело давно. Автономный человек – это инструмент, используемый для объяснения того, что мы не можем объяснить иным способом. Он создан из нашего невежества, и по мере роста понимания исчезает сам материал, из которого он состоит. Наука не дегуманизирует человека, она его дегомункулизирует, и она должна это сделать, если хочет предотвратить уничтожение человеческого рода. Человеку как человеку мы с готовностью говорим «скатертью дорога». Только избавившись от него, мы обратимся к истинным причинам человеческого поведения. Только тогда удастся перейти от предположений к наблюдениям, от чудесного к естественному, от недоступного к управляемому.
Часто говорят, что при этом мы должны относиться к оставшемуся человеку как к простому животному. «Животное» – это уничижительный термин, но только потому, что «человек» стал надуманно почетным. Кратч утверждает: в то время как традиционная точка зрения поддерживает восклицание Гамлета «Как он похож на некоего Бога!», Павлов, ученый-бихевиорист, подчеркнул: «Как он похож на некую собаку!» Это шаг вперед. Бог – это архетипический образец объяснительной фикции, чудотворного разума, метафизического. Человек гораздо больше, чем собака, но, как и собака, находится в пределах досягаемости научного анализа.
Действительно, большая часть экспериментального анализа поведения связана с низшими организмами. Генетические различия сводятся к минимуму за счет использования определенных пород. Историю окружающей среды можно контролировать, возможно с самого рождения. Строгие режимы можно поддерживать в течение длительных экспериментов. Почти ничего из этого невозможно сделать с людьми. Более того, при работе с низшими животными ученый с меньшей вероятностью поместит свои реакции на экспериментальные условия среди данных или разработает условия с учетом их влияния на него самого, а не на изучаемый экспериментальный организм. Никого не беспокоит, когда физиологи изучают дыхание, размножение, питание или эндокринные системы животных; они делают это, чтобы воспользоваться большим сходством. В настоящее время обнаруживается такая же похожесть в поведении. Конечно, всегда существует опасность, что методы, разработанные для изучения низших, будут подчеркивать только общие с человеком характеристики. Однако мы не сможем узнать, что является человеческим «по сути», пока не исследуем субъектов, не принадлежащих к человеческому роду. Традиционные теории автономного человека преувеличивают видовые различия. Некоторые из сложных условий подкрепления, которые сейчас изучаются, вызывают у низших поведение, которое, если бы испытуемые были людьми, традиционно считалось бы связанным с высшими психическими процессами.
Человек не превращается в машину, если анализировать его поведение в механических терминах. Ранние теории поведения, как мы видели, представляли человека как автомат, близкий к понятию машины XIX века, но в этом направлении достигнут прогресс. Человек является машиной в том смысле, что представляет собой сложную систему, ведущую себя закономерно, хотя сложность эта необычайна. Возможно, способность приспосабливаться к условиям подкрепления в итоге будет смоделирована машинами, правда это еще не сделано, и живая система, смоделированная подобным образом, в других отношениях останется уникальной.
Человек не превращается в машину, если побудить его использовать машины. Некоторые требуют повторяющегося и монотонного поведения, и мы по возможности избегаем их. Другие чрезвычайно повышают эффективность в общении с окружающим миром. Человек может реагировать на маленькие вещи с помощью электронного микроскопа, а на очень большие – с помощью радиотелескопа, и это кажется совершенно нечеловеческим для тех, кто пользуется только органами чувств. Человек может воздействовать на окружающую среду с точностью микроманипулятора или с дальностью и мощностью космической ракеты, и его поведение может показаться нечеловеческим тем, кто полагается только на сокращения мышц. (Утверждается, будто аппаратура, используемая в лаборатории оперантного научения, неверно отражает естественное поведение, поскольку вводит внешний источник силы[85]. Люди используют внешние источники, запуская воздушных змеев, плавая на лодках или стреляя из лука и стрел. Им пришлось бы отказаться от большинства достижений, если бы они использовали только силу мышц.) Люди записывают собственное поведение в книгах и других носителях информации. Использование этих записей может показаться совершенно нечеловеческим тем, кто использует только то, что помнит. Люди описывают сложные условия в виде правил и правил управления правилами и вводят их в электронные системы, которые «думают» со скоростью, кажущейся совершенно нечеловеческой для неподготовленного мыслителя. Люди делают все это с помощью машин, и они были бы людьми в меньшей степени, если бы не делали этого. То, что мы сейчас считаем машиноподобным поведением, на самом деле более обычно и до изобретения устройств. Раб на поле, бухгалтер на высоком табурете, студент, которого сверлит учитель, – вот кто был машиноподобным человеком.