Беррес Скиннер – По ту сторону свободы и достоинства (страница 14)

Как отметил Раймонд Бауэр[37], интересный пример связи между энвайроментализмом и личной ответственностью представляет Советская Россия. Сразу после революции правительство могло утверждать: если многие граждане СССР необразованны, непродуктивны, плохо себя вели и были несчастливы, это потому, что их такими сделала окружающая среда. В таком случае правительство могло изменить среду, используя работу Павлова об условных рефлексах, и все было бы хорошо. Но к началу тридцатых годов правительство использовало шанс, а многие граждане СССР не стали заметно образованнее, продуктивнее, воспитаннее или счастливее. Официальную линию пересмотрели, и Павлов отошел на второй план. На смену пришла целенаправленная психология: гражданин должен получить образование, продуктивно работать, хорошо себя вести и быть счастливым. Советский педагог должен позаботиться о том, чтобы ребенок принял эту ответственность, только не путем навязывания. Однако успехи Второй мировой войны восстановили уверенность в прежнем принципе; правительство все-таки было успешным. Возможно, оно еще не полностью эффективно, но двигалось в правильном направлении. Павлов вернул популярность.

Оправдание контролера трудно задокументировать, но что-то подобное, вероятно, всегда лежит в основе продолжающегося использования карательных методов. Нападки на автоматическую доброту могут свидетельствовать о беспокойстве о существовании автономного человека, но гораздо убедительнее практические соображения. Литература свободы и достоинства сделала контроль над человеческим поведением наказуемым, в значительной степени возлагая на контролера ответственность за аверсивные результаты. Контролер способен избежать ответственности, если удастся сохранить уверенность в том, что человек контролирует сам себя. Учитель, который ставит ученику зачеты, может обвинить того в нежелании учиться. Родитель, который ставит ребенку в заслугу его достижения, может обвинить его в ошибках. Ни учитель, ни родитель в этом случае не виноваты.

Генетические источники человеческого поведения удобны для оправдания. Если некоторые расы отличаются меньшим интеллектом, чем другие, нельзя винить учителя, если он не учит их так же хорошо. Если некоторые люди рождаются преступниками, закон всегда будет нарушаться, каким бы совершенным ни был орган, обеспечивающий его соблюдение. Если люди ведут войну из-за агрессивной природы, не стоит стыдиться неспособности сохранить мир. О стремлении к оправданию говорит тот факт, что мы чаще апеллируем к генетической одаренности для объяснения нежелательных результатов, а не достижений. Те, кто в настоящее время заинтересованы что-то сделать с поведением человека, не могут ставить себе в заслугу последствия, которые можно отнести к генетическим источникам, или винить себя за них. Если они и несут ответственность, то только за будущее вида. Практика приписывания поведения генетическому набору вида в целом или какого-то подразделения, например расы или семьи, может повлиять на практику размножения и в конечном счете на другие способы изменения этого набора. Современный человек в некотором смысле несет ответственность за последствия, если действует или бездействует, однако последствия отдалены и поднимают проблему иного рода, к которой мы в итоге обратимся.

Те, кто применяет наказание, похоже, всегда в безопасности. Наказание за проступки одобряют все, кроме провинившегося. Если оно не приводит к исправлению, это не вина карателя. Хотя данное оправдание не полное. Даже те, кто поступает правильно, могут потратить много времени для осознания, что делать, и так и не понять, как. Они тратят время на перебирание не относящихся к делу фактов, борьбу с искушениями и ненужные исследования методом проб и ошибок. Более того, наказание причиняет боль, никто не может полностью избежать ее или остаться невредимым, даже если боль причиняется другим. Наказывающий не может избежать критики полностью и будет «оправдывать» собственные действия, указывая на последствия наказания, которые компенсируют его аверсивные свойства.

Было бы неправильно включать труды Жозефа де Местра[38] в литературу свободы и достоинства, поскольку он был ярым противником этих принципов, особенно в том виде, в котором они выражены писателями эпохи Просвещения. Тем не менее, выступая против эффективных альтернатив наказанию на том основании, что только наказание оставляет человеку свободу выбора хорошего поведения, эта литература создала потребность в оправдании, мастером которого был де Местр. Вот его аргументы в защиту, возможно, самого ужасного из всех карателей – палача и пыточных дел мастера.

Раздается мрачный сигнал: в дверь стучится ничтожный служитель правосудия и сообщает, что его ожидают. Он отправляется в путь; прибывает на площадь, переполненную взбудораженной толпой. Ему передают узника: или убийцу, или богохульника. Он хватает его, привязывает к горизонтальному кресту; поднимает руку, и наступает ужасная тишина. Не слышно ничего, кроме хруста костей, ломающихся под тяжелым прутом, и воплей жертвы. Затем он развязывает его и несет к колесу; раздробленные конечности закручиваются в спицах; голова свисает, волосы торчат, изо рта, открытого как печь, вырываются лишь несколько бранных слов, которые через определенные промежутки времени становятся мольбой о смерти. И вот палач закончил; его сердце бьется, но это от радости; он аплодирует себе, он говорит себе: «Никто не справился бы лучше меня!» Он спускается и протягивает окровавленную руку, и Закон издалека бросает в нее несколько золотых, которые тот уносит с собой через плотную ограду из людей, отступающих в ужасе. Он садится за стол и ест; затем ложится в постель и засыпает. Просыпаясь на следующий день, он начинает думать о чем-то совершенно отличном от работы, которую делал накануне… Все величие, вся власть, вся дисциплина основаны на палаче. Он – ужас человеческого общества и та нить, которая держит его вместе. Уберите из мира этого непостижимого агента, и в тот же миг порядок уступит место хаосу, троны падут, а общество исчезнет. Бог, который есть источник всякого суверенитета, становится, следовательно, и источником наказания.

Хотя мы больше не прибегаем к пыткам в том мире, который называем «цивилизованным», тем не менее по-прежнему широко используются карательные методы как во внутренних, так и во внешних делах. И, очевидно, по веским причинам. Природа, если не Бог, создала человека так, что им можно управлять. Люди быстро становятся умелыми карателями (если не умелыми контролерами), в то время как альтернативным позитивным мерам научиться нелегко. Необходимость наказания, похоже, подтверждается историей, альтернативные методы угрожают заветным ценностям свободы и достоинства. Поэтому мы продолжаем наказывать и защищать наказание. Современный де Местр мог бы защищать войну в похожих терминах: «Все величие, вся власть, вся дисциплина основаны на солдате. Он – ужас человеческого общества и та нить, которая держит его вместе. Уберите из мира этого непостижимого агента, и в тот же миг порядок уступит место хаосу, правительства падут, а общество исчезнет. Бог, который есть источник всякого суверенитета, становится, следовательно, и источником войны».

Однако есть другие способы, а литература свободы и достоинства не говорит о них.

За исключением случаев физического сдерживания, человек свободен и сохраняет достоинство меньше всего, когда ему угрожает наказание. Следовало бы ожидать, что литература свободы и достоинства выступит против карательных методов, а на самом деле она способствовала их сохранению. Человек, подвергшийся наказанию, не просто менее склонен вести себя определенным образом; как минимум он учится избегать наказания. Некоторые способы сделать это дезадаптивные или невротические, как в случае с так называемыми фрейдовскими динамизмами. Другие включают избегание ситуаций, в которых возникает наказуемое поведение, и совершение поступков, несовместимых с таким поведением. Эти шаги могут предприниматься и чтобы уменьшить вероятность наказания. Однако литература свободы и достоинства возражает против этого как ведущего только к автоматическому добру. При карательных условиях человек свободен вести себя хорошо и заслуживать похвалы, когда делает это. Некарательные условия порождают такое же поведение, но нельзя сказать, что человек свободен, а условия заслуживают похвалы при хорошем поведении. Автономному человеку почти ничего не требуется, чтобы получить похвалу. Он не участвует в моральной борьбе и поэтому не имеет шансов стать нравственным героем или удостоиться внутренних добродетелей.

Наша задача – не поощрять моральную борьбу, не создавать или демонстрировать внутренние добродетели. Она в том, чтобы сделать жизнь менее наказуемой и при этом высвободить время и энергию, затраченные на избегание наказания, для более укрепляющей деятельности. До определенного момента литература свободы и достоинства играла определенную роль в медленном и неустойчивом ослаблении аверсивных характеристик человеческого окружения, включая используемые в намеренном контроле. Однако они сформулировали задачу таким образом, что теперь не могут принять факт: весь контроль осуществляется средой и перейти надо к проектированию лучшей среды, а не лучшего человека.