Бернард Вербер – Завтрашний день кошки (страница 40)

Он бесил меня невероятно! Почему не сказал, что тоже любит меня? Обожает. Больше всего на свете.

– Ты безразличен ко всему, Пифагор. Но ты не станешь отрицать, что мы пережили нечто необыкновенное, когда были вместе?

– Да, действительно.

Бесит. Бесит! Бесит!!!

– Что такое любовь, по-твоему? – не удержалась я от сарказма.

– Это… особая эмоция.

– А точнее?

– Сильная эмоция.

– А что ты почувствовал тогда со мной?

– Как бы это сказать? Нужно подумать, как выразиться поточней.

Пифагор склонил набок голову.

– Для меня любовь – когда мне с кем-то так же хорошо, как с самим собой.

Ему явно понравилась найденная формула, она выражала именно то, что он хотел сказать.

– А для меня не так. Для меня любовь – когда мне с кем-то лучше, чем с самой собой.

Пифагор открыл рот, чтобы возразить, но просто зевнул.

Я задумалась: что, если его стремление к независимости – эгоизм в чистом виде? Что, если этот кот – недостойный эгоцентрик, целиком и полностью сосредоточенный на собственном пупе? Как, впрочем, все особи мужского пола. Откуда во мне столько наивности? Как я могла поверить, что сиамский всезнайка-кот с Третьим Глазом во лбу окажется совсем другим? Мамочка меня предупреждала: «Коты – слабаки, от них нечего ждать настоящих чувств. Любить они не умеют». Почему я решила, что встретила исключение из правил?!

Пифагор покачал головой:

– Знаешь, Бастет, пожалуй, да. Должен признать, с тобой мне лучше, чем с самим собой…

Признание далось Пифагору с таким трудом, что у меня сердце замерло. Он сглотнул и продолжал:

– Мне с тобой хорошо даже в этой ловушке… Между небом и землей… Глядя в темное и опасное будущее…

Ох, уж эти самцы! Мне к ним никогда не привыкнуть. Как же трудно ему признаться в своей привязанности ко мне! Как он боится сказать, что пережил такое же откровение, когда мы слились воедино!

В общем, только мы, самки, способны отважиться на глубокие чувства и бесстрашно их выразить.

Мне не хотелось бы менять пол, в мужском теле я бы чувствовала себя эмоционально обделенной.

– Вчера, благодаря тебе, у меня обострилась интуиция, – сказала я. – Я осознала то, что давно чувствовала: я не ограничена своим телом, и это на самом деле так.

– Мне очень жаль, но у меня не случилось таких откровений, – признался Пифагор.

Внезапно мне стало ясно, что доступ Пифагора к Интернету, возможность все видеть и все знать с помощью Третьего электронного Глаза лишила его присущей нам от природы способности, которая называется интуицией.

Мне не нужна его техника, мне достаточно закрыть глаза, погрузиться в мечты, подключиться к жизненной энергии, которая пронизывает Вселенную, и мне откроются понимания, которые, возможно, гораздо ценнее, чем его.

– Извини, что сейчас я не слишком ласков, – шепнул Пифагор. – Мне по-настоящему страшно, я боюсь смерти.

А я нет.

Что такое смерть? С той минуты, как я осознала, что я всего лишь скопище пылинок, плавающих в пустоте, собранных воедино идеей, которую я составила о себе самой, я воспринимала смерть просто как иную «организацию» тех же самых частиц.

А если я это понимаю, то почему должна бояться изменить свое состояние? Умереть – значит перейти к «другому сцеплению» бесчисленного количества атомов, из которого я состою.

В общем, сегодня я была настроена философски, в отличие от Пифагора, которого бросало в дрожь при мысли, что его существование закончится. Уничтожение архитектурной формы его частиц казалось ему трагедией, потому что он считал себя особенным. Верил, что отличается от всей остальной Вселенной. И это чувство обособленности помешало ему пережить во всей полноте наше с ним телесное слияние.

Если бы ему открылась вдруг такая возможность, он бы полюбил по-настоящему.

Его представление о себе ограничено телесной оболочкой, которая отделяет его от остальных, а я осознала, что безгранична. Да, безгранична и бессмертна. Мне хорошо, даже если мое тело рискует утратить присущую ему структуру. Меня это не тревожило, я буду жить по-другому.

Я закрыла глаза и умчалась далеко-далеко от своего тела, пойманного сеткой.

Я стала Фелисет и в ракете летела на Луну.

24

В ловушке

Меня разбудили голоса.

Вокруг столпились подростки с луками и копьями. Все в рваной и грязной одежде. В противогазах. Кое у кого были ружья.

На их удары палками мы отвечали шипеньем, укусами и царапаньем, но сетка мешала нам защищаться по-настоящему.

Их вождь с ожерельем из крысиных голов приказал одному из мальчиков ослабить веревку и спустить нас на землю. Потом им потребовалось немало усилий, чтобы нас связать и за лапы прикрутить к длинным палкам. Они отнесли нас ко рву, заполненному темной пахучей жидкостью. Я узнала запах черной дряни, которой испачкалась на стройке у Натали.

– Они, очевидно, вырыли ров и наполнили его нефтью для того, чтобы защитить лагерь от крыс, – успел мне сообщить Пифагор, несмотря на крайне неудобное положение.

Преодолев препятствие, дети сняли противогазы.

Я видела вокруг враждебные лица, а кое-кто, как мне показалось, смотрел на меня, глотая слюни.

Мы добрались до лужайки, посреди которой горел большой костер.

Даже с запрокинутой вниз головой я сумела рассмотреть, что на огне на длинных палках жарятся кролики, кошки и собаки.

Нас опустили на землю.

– Похоже, наша миссия закончится не начавшись. Сожалею.

– Я тоже. В Интернете нет сведений о порядках в этом лагере.

Вот какой конец ожидает первопроходцев.

– Я счастлива, что познакомилась с тобой, Пифагор, – сказала я, глядя, как один из подростков обстругивал палку, которая, по всей очевидности, должна была стать для меня вертелом.

Я-то считала, что Феликс мне в подметки не годится, но конец нас ждал совершенно одинаковый.

– Можно подумать, они не заметили USB-порт на лбу и смартфон у меня на спине, – удивился сиамский кот.

– Они снимут его, когда приступят к жарке. Им некуда торопиться.

Пифагор закрыл глаза и занялся поисками информации.

– Твоя домоправительница неподалеку, – сообщил он. – Очевидно, в одной из этих палаток. Ну-ка позови ее!

Я принялась мяукать изо всех сил, но без всякого толку. Тогда – была не была – я замурлыкала, внушая: «Натали! Иди ко мне! Помоги! Скорее!»

И тут свершилось чудо.

Сначала я почувствовала запах Натали, потом увидела приближающуюся фигуру. Я увидела Натали, Натали увидела меня.

Моя домоправительница вступила в оживленную беседу с молодыми людьми, показывала пальцем в нашу сторону, назвала по имени меня и моего товарища по несчастью. Вождь в ожерелье из крысиных голов, похоже, не соглашался на уговоры. Натали исчезла и появилась с другой человеческой особью, очень похожей на нее.

Пифагор проконсультировался в Интернете и сообщил:

– Ее зовут Стефани, она сестра Натали. Заведует детским домом, из которого убежали дети и спрятались в лесу. Потом к ним присоединились и другие сироты.

– Почему она ее позвала?

– Наверное, Стефани может убедить предводителя отпустить нас. Только она обладает здесь авторитетом.

Натали говорила уверенно и твердо и указала на Третий Глаз Пифагора. Вождь уже смотрел на нас по-другому, он внимательно слушал объяснения Натали, но потребовалось еще немало времени, прежде чем он отдал приказ нас развязать.