Бернард Вербер – Завтрашний день кошки (страница 36)

– Не здесь, – шепнул он.

Мы поднялись по лестнице в настоящий Елисейский дворец. Миновали множество коридоров и пышных залов. Я, как всегда, завидовала Пифагору: он ловко открывал двери, повисая на ручках и отталкиваясь от притолок всей тяжестью. Перед нами открылись великолепные покои с позолотой, росписями, картинами, резной мебелью. Полы покрывали мягчайшие прекраснейшие ковры.

Пифагор привел меня в спальню, где возвышалась кровать под золотым балдахином.

– Я увидел эту спальню в Интернете. Мне хочется любить тебя на золотой кровати, принадлежавшей президенту Республики, – объявил Пифагор.

Мы поиграли немного, возились будто котята, покусывали друг друга, подзадоривали, катались на покрывале. Затем забрались под простыню, будто в шалаш. Он поцеловал меня, как целуются люди, пробравшись языком ко мне в рот. Мне сначала не понравилось, но потом стало очень приятно. Пифагор подражал людским ласкам: гладил передними лапками мои соски, животик, обнимал меня.

Я предоставила ему полную свободу.

Легла, выгнув спину, но он, вместо того чтобы взобраться на меня, предложил любить друг друга живот к животу и продолжал ласкать и целовать меня по-человечески.

Зато по-кошачьи сплел наши хвосты, чтобы получился один, бело-черно-коричневый.

Он всю меня обнюхал и вылизал. Как только он ко мне прикасался, по телу пробегал электрический ток.

Пифагор не спешил, и его прелюдия, его ласки мало-помалу стали для меня пыткой.

– Иди ко мне, умоляю…

Нет, он продолжал играть со мной, облизывать, нюхать, ласкать, но никак не переходил к делу. Я напряглась, как натянутая струна. Любое прикосновение становилось сладкой мукой.

– Возьми меня! Немедленно! – приказала я.

Но он меня не послушался, похоже, ему нравилось меня мучить. Феликс обходился без всяких вступлений и мгновенно кончал, Пифагор был полной его противоположностью. Нетерпение возрастало.

Эти игры показались мне слишком уж непривычными. Но Пифагор продолжал убирать одну защитную перегородку за другой.

Он целовал мне веки, распластал меня на кровати. Я изнемогала.

Наконец он вошел, и оттого ли, что я слишком долго ждала этой секунды, или из-за странной манеры соединяться живот к животу, наслаждение затопило меня слишком быстро.

Спинной мозг выдал фонтан ослепительного света, который достиг головы и рассыпался звездами.

Я извивалась, трепетала, замерла.

Мощные переживания этой ночи еще жили во мне.

Опасность, сражение, Ганнибал, пение Каллас, страх, упоение в бою, восторг, что осталась живой, кровать под балдахином, золотые шелковые простыни, долгая прелюдия, превратившая мои нервы в струны, – все вместе сделало эту минуту волшебной. Я чувствовала его внутри, и, когда он больно укусил меня за шею, по мне пробежала вторая волна наслаждения. Еще более мощная. Я не смогла сдержаться и громко вскрикнула.

Никогда еще я не чувствовала ничего подобного.

Экстаз.

Красная пелена перед глазами.

Я забыла, кто я. Забыла все на свете. Я слилась с Пифагором. Я стала им, он стал мной. Мы были удивительным двухголовым существом с восемью лапами под золотой простыней.

Пифагор переменил позу и взял меня «по-кошачьи», взобравшись сверху. Я вновь ощутила удовольствие, но оно было другим. Пифагор ворчал, закусил мне загривок, и я мяукала все громче. Я все острее чувствовала, что Пифагор – связующее звено между миром людей и миром кошек, даже его физическая любовь была необычной. Мы соединялись снова и снова, взлет наступал быстрее и уносил меня все выше в небеса.

Красная пелена перед глазами стала оранжевой, желтой, белой, коричневой, черной.

И тут наступило озарение.

Я увидела, как мельчайшие элементы материи плавают внутри меня в пустоте. Собственно, пустота повсюду. И еще энергия, что связывает между собой все сущее. Благодаря энергии я есть я, особая форма, а не расплывчатое облако.

Но что именно вбросило эти пылинки в пространство?.. Это… это… мое сознание, мое представление о самой себе.

Представление, сознание сцепляет пылинки и придает мне физическую форму, которая видна со стороны. Мое самосознание позволяет мне выделиться из массы, не смешиваться с другими атомами Вселенной.

Я сознание. И я верю в себя настолько, что убедила всех остальных видеть во мне отдельное существо.

Я верю, что существую.

Я верю, что неповторима.

А значит, я действительно неповторима.

Значит, я такова, какой себя мыслю.

Да, вот оно постижение, подаренное мне блаженным мигом.

Я ТАКОВА, КАКОЙ СЕБЯ МЫСЛЮ.

Я заложница истории, которую рассказываю себе о себе же самой.

И тут меня потрясла еще одна необычайная мысль:

Я МОГУ СТАТЬ СОВЕРШЕННЕЕ.

Если я исследую мысль о себе, если отважусь представить себе иное или найду возможность преодолеть собственные пределы, если поверю, что Пифагор и Бастет едины, то вырасту. Я смогу расти, понимая, что мое тело – всего лишь начало, точка отсчета, ограниченная индивидуальность, способная расширяться до бесконечности, чтобы обнять весь мир. Я могу стать… вселенной во всей ее полноте.

И вот третья мысль:

Я МОГУ РАСШИРЯТЬСЯ ДО БЕСКОНЕЧНОСТИ.

Экстаз. У меня закружилась голова. Но как только ощутила реальную возможность стереть границы, я испугалась и юркнула обратно в тюрьму, в уютное маленькое тельце. Сознание вновь разместилось в кошачьей голове. И занялось моими чувствами, моим организмом. Оказалось, я не готова «расширяться до бесконечности». Я всего лишь особое существо. Правда в том, что я кошка. Обыкновенная кошка, с которой сознание сыграло странную шутку: подарило эфемерный миг волшебства. Я вспомнила, что я всего лишь…

– Бастет… Бастет!

Кто-то окликнул меня. Кто-то меня позвал. Я открыла глаза.

– Я испугался, подумал, что ты умерла, – сказал Пифагор.

– Нет… У меня… В общем, я кое-что поняла. Но меня это напугало. Я не знала, что такое возможно. Я была не готова принять такую мощную весть.

Пифагор пытливо смотрел, но не понимал, о чем я говорю. Мы устали и лежали рядышком, животами кверху, опустив лапки.

– Значит, ты что-то поняла, и на тебя это произвело огромное впечатление. Что это было?

– Я поняла, что мы пустота, организованная нашим собственным самосознанием.

Пифагор глубоко вздохнул.

– Забавно.

– Мысль собирает эту пустоту в материальное тело, в индивидуальность. Мы верим в реальность нашего существа, но, по сути, оно лишь… мысль. И достаточно представить себя чем-то боˊльшим, чем твоя телесная оболочка, выйти из нее, и ты станешь бесконечным. Оказывается, мы таковы, какими себя мыслим.

– Ты меня потрясла, Бастет, – произнес Пифагор.

– Прежде это ты меня потрясал, – ответила я.

– Может быть, мы созданы, чтобы дополнять друг друга?

Я услышала, что в соседней комнате Вольфганг и Эсмеральда любили друг друга.

– Наш пример вдохновил их, я сразу заметила. Они за нами последовали.

– Любовь – штука заразная, – согласился Пифагор. – Чем больше пар ей покорны, тем больше появляется других пар, которым тоже хочется покориться.

За стеной Эсмеральда кричала от удовольствия.

В скором времени наши соседи навестили нас. Вольфганг направился к небольшому холодильнику. Он нажал на ручку, и мы увидели на полках множество баночек. Вольфганг выбрал одну, она была наполнена маленькими черными зернышками.

– Что это? – подозрительно осведомилась я.

– Икра, – объяснил Пифагор. – Рыбьи яйца.