Бернард Вербер – Ящик Пандоры (страница 78)
Открыв глаза, он видит Элоди.
– Ты в порядке? – спрашивает она.
– Виноват, я был…
– Можешь не извиняться, мы всё знаем от Опал.
– Судят не по словам, а по делам, – подхватывает Сериз. – Вы – настоящий Супермен! Вы знаете, как подобрать специалиста по возникшей проблеме из 111 кандидатов.
– В общем, можно сказать и так. Единственное неудобство – неспешность процесса, ступенчатый протокол. Я постараюсь его ускорить. Кстати, где мы?
– Отъехали достаточно, чтобы задуматься о более надежном укрытии.
– Кто-нибудь знает, где можно спрятаться в Каире? – спрашивает Сериз.
Все молчат.
– В форме тюремных охранников, на пожарной машине, без паспортов и без денег долго не покатаешься, – вздыхает Опал.
Глядя на рыжую зеленоглазую красавицу, Рене испытывает сильное желание остаться с ней наедине. В его голове все происходит стремительно, он ищет и находит.
– Я знаю, куда ехать!
«Мнемозина». Красота в разные эпохи
Каждой эпохе соответствуют свои критерии красоты. В прошлом широкие бедра гарантировали легкие роды, большая грудь – обилие молока для новорожденных. Одна из самых знаменитых женских статуй – палеолитическая Венера Леспюгская с огромными ягодицами и грудями.
Черты Венеры Каллипиги (переводится с греческого как «красивые ягодицы») находят в большинстве воплощений античных представлений о красоте. В 1600-е годы фламандский живописец Питер Пауль Рубенс обессмертил на своих полотнах тучных обнаженных матрон, гордых своими жировыми складками.
У латинян светлые волосы и голубые глаза считались символами глупости, так как были отличительными чертами северных варваров.
На Западе белая, так называемая молочная кожа до XIX века была признаком чистоты и богатства: она означала, что женщине не приходится трудиться в поле под палящим солнцем.
В Китае до начала XX века отдавали предпочтение женщинам с маленькими ступнями.
В Перу ценились женщины с волосатыми ногами – свидетельством испанского, а не индейского происхождения.
Среди женщин, считавшихся образцами красоты, упомянем персидскую принцессу Захру Ханум Тадж аль Салтане Каджар, жившую в конце XIX – начале XX века в Тегеране. Она была малорослой, с толстыми икрами, обтянутыми голенищами высоких сапог, часто носила пачку с узором, как на провансальской скатерти, смотревшуюся на ее широких бедрах как венчик. У нее были черные усики и густые сросшиеся брови. Современники сходили от нее с ума. Ей предлагали руку и сердце 146 выходцев из высшей персидской знати, 13 из которых покончили с собой, получив отказ. Еще она была известной поэтессой и женщиной передовых взглядов.
Жан-Шарль де Виламбрез смотрит на шестерых французов в синей форме и не верит своим глазам. Он принимает их в своем кабинете, выходящем окнами на проспект генерала де Голля.
– Вы правильно сделали, что освободили остальных узников. Все разговоры сейчас только о бунте, о вас ни слова.
– Я Готье Карлсон, – представляется журналист, – ты наверняка видел меня по телевизору. Нас надо спасти. Я близкий друг твоего министра иностранных дел. Если ты нас отсюда вывезешь, я замолвлю за тебя словечко.
– Знаете, мсье Карлсон, я вас, конечно, знаю, но вам лучше воздерживаться от упоминания моего имени. Если узнают, что я вам помогаю, я могу лишиться места. А главное, это может создать дипломатический инцидент между нашими странами. Между прочим, я бы предпочел, чтобы вы обращались ко мне на «вы». Из того, что вы часто появляетесь на экране, не следует, что мы знакомы.
Это сказано достаточно сухим тоном, чтобы знаменитость не настаивала.
– Простите, – не удерживается от своего слова-паразита Рене.
– Я прошу вас об одном: не высовывайтесь. Я дам вам одежду, в которой вы сойдете за туристов, но сделать вам паспорта не успею, вам надо без промедления бежать.
– В Мерса-Матрух нас ждет яхта, – говорит Опал.
– Это очень кстати. Я дам вам машину с дипломатическими номерами. Уезжайте поскорее, пока на выездах из Каира не начались проверки. Если вас остановит полиция, немедленно звоните мне.
Он дает им мобильный телефон.
– Мы ваши должники, – говорит ему Рене.
– Сам не знаю, зачем я это делаю, – сознается молодой дипломат. – Какой-то внутренний инстинкт подсказывает, что это правильно. От вас, мсье Толедано, у меня вообще впечатление дежавю, как будто мы давно знакомы.
– Иногда для спасения достаточно просто интуиции или этого самого дежавю, – уклончиво произносит Рене.
Жан-Шарль де Виламбрез достает из ящика своего стола ключи.
– Это «Пежо 509», он стоит внизу. Не гоните, будет досадно, если какой-нибудь ретивый жандарм на мотоцикле остановит вас за превышение скорости.
Сжимая в кулаке ключи, Рене чувствует возрождение надежды. Опал делает восхищенный жест: он вызывает у нее сплошной восторг.
– Вы всех нас потрясли. Кто помогал вам «изнутри»?
– Скорпион, – отвечает он.
Человечки сшивают пергаменты в свитки. Целая сотня ловко управляется с иглами, орудуя крохотными пальчиками.
– С тех пор как мы научили их чтить нас, все пошло как по маслу, – признает Нут. – Выходит, религия – решение всех проблем. Видел, с каким старанием они нам повинуются?
– И верно, можно подумать, что для них счастье нам служить.
– Одними пергаментами дело не ограничивается. Они во всем преуспевают: добывают пропитание, строят дома. Они мелкие, зато их много.
Стоя в отверстии в стене, Геб видит широкие улицы, на которых кишат человечки в туниках и юбках, снуют повозки, влекомые ослами, верблюдами, слонами.
– По словам Не-хе, их будет много тысяч, миллионы, миллиарды.
– Меня это не беспокоит. Благодаря религии не составит труда добиться от них желаемого, не наводя их на какие-либо мысли.
– Они так быстро размножаются! У них нет ни малейшего представления о саморегуляции, о гармонии с природой. Делают детей, но не любят их, не дают им образования, – сокрушается он.
– Тем лучше, мы их обучим при помощи религии и получим еще больше преданных слуг.
Нут приносит Гебу фрукты.
– В конце концов это сделается опасным.
– Что ты предлагаешь? Потребовать от них снижения рождаемости? – спрашивает она, утоляя мелкими глотками жажду. – По-моему, их можно было бы чем-нибудь занять.
– Чем именно, Нут?
– Пускай открывают и осваивают обширные окрестные земли.
– Нам хватает места, зачем расширяться?
Человечки, сшив пергамент, приходят за новым, чтобы добавить его к своему свитку.
– Довольствоваться тем, что есть, – идея, принесенная с Ха-мем-птаха – острова, то есть естественно ограниченной территории. Теперь мы живем на континенте, значит, надо стать амбициознее. Приспособим нашу цивилизацию к новым условиям. Ты только представь себе распространение наших ценностей на все территории, которые мы видим в наших астральных вояжах!
Геб наблюдает с балкона за суетой человечков, старающихся теперь походить лицами на атлантов.
– Перестань бояться всего нового. Зачем совать голову в песок, когда дух разворачивает перед нами всю необъятность и сложность мира? – говорит Нут.
– Потому что у малорослых людей все имеет цену. То, что получается, находится в равновесии с тем, что не получается. Представить мир прочным и гармоничным они не в силах. Им всегда хочется еще и еще, вот они и наживают проблемы. Такова их натура.
– У нас появились новые способы для разрешения наших и их проблем. Теперь у нас есть корабли, колесные повозки, мы засеваем обширные поля и получаем более надежные урожаи, чем на наших прежних огородиках. Полюбуйся, как много мы добились за несколько десятилетий.
– Вдруг они взбунтуются? – спрашивает Геб шепотом, чтобы не услышали слуги.
– Мы – их боги.
– Для этих – возможно, но не для тех, кто живет далеко.
– Наши цивилизованные человечки по собственной инициативе создали армию, чтобы защищать нас от дикарей, которым может прийти в голову на нас напасть, – напоминает Гебу Нут.