Справа еще политики, журналисты, Кристиана Тенардье в вечернем туалете, с ожерельем на шее, похожем на стетоскоп.
Что-то в момент моего рождения пошло не так.
На меня смотрели и чего-то от меня ждали.
А я не делала этого.
Стоящий рядом с ней Исидор тоже превратился в соляной столб.
Правда, он чуть улыбается и телепатически транслирует ей простой вопрос:
Ну, дорогая моя Лукреция, что теперь?
109
«Трое хоронят общего друга. Стоя над гробом, они гадают, что сказали бы о них, если бы на его месте, в незакрытом еще гробу, лежал один из них.
– Мне бы, – говорит один, – хотелось услышать, что я был хорошим отцом семейства, любим детьми и женой, никогда их не подводил.
– Мне бы, – говорит второй, – хотелось услышать, что я был отличным преподавателем, умел привить моим ученикам трудолюбие.
– А мне, – говорит последний, глядя в гроб, – хотелось бы, чтобы люди сказали: «Смотрите-ка, он шевелится!»
Отрывок из скетча Дариуса Возняка «Последняя воля на краю пропасти».
110
– Начинайте! – шепчет из-за кулис ассистент.
Лукреция Немрод и Исидор Каценберг не шелохнутся, совсем как кролики, ослепленные фарами готового их раздавить грузовика.
Исидор будет на меня зол, но я чувствую нечто, что определит продолжение нашего расследования, и понять это можно, только примерив на себя то, что испытывают на сцене юмористы.
Она старается не мигать.
Когда я родилась, на меня тоже смотрели, ожидая, что я что-то сделаю, но я этого не делала, и они забеспокоились…
Обращенные на нее взгляды пронзают ее, как стрелы.
Я умираю.
Нет, умереть – это гораздо лучше. У смерти нет последствий. Труп редко вызывает смех. В худшем случае он жалок. Сотни людей здесь и еще миллионы телезрителей удивляются: «Чего она ждет, почему не смешит нас?»
Я больше не существую.
На меня смотрят только для того, чтобы убедиться, что меня нет, – ужаснейшее чувство, какое я когда-либо испытывала.
В конце концов, даже в то 1 апреля, устроенное Мари-Анж, я была смешна только прыщавым девчонкам.
А здесь тысячи, нет, миллионы глаз…
Я умираю.
Что будет дальше?
Мне хочется пошевелиться, но никак не получается.
Медленно дышать. Заставлять биться сердце. Глотать.
Что меня сюда привело?
И эта Тенардье в переднем ряду!
Следящая за мной Мари-Анж.
Вся эта жизнь – огромный заговор с целью приблизить эту секунду, когда я бью все рекорды отчаяния.
Я чувствую, что разрушаюсь изнутри. Черная дыра в сердце всасывает мою плоть, мою душу.
МНЕ КОНЕЦ.
Единственное утешение – что в этой чудовищной ситуации я не одна.
У меня есть товарищ по несчастью. Еще одно ужасное совместное испытание.
ЧТО ПРОИЗОЙДЕТ СЕЙЧАС?
В зале нарастает недоумение.
Некоторые от смущения грызут ногти.
Двое клоунов на сцене, один высокий и толстый, другой маленький и щуплый, стоят, стиснув зубы и не проявляя никаких чувств.
В больничной палате, в день моего рождения, моя собственная мать, наверное, считала меня жалкой, заслуживающей пощечин, и переживала, что нельзя наказывать ребенка уже в первые секунды его жизни.
А Я ЗАСЛУЖИВАЛА НАКАЗАНИЯ.
Хорошего шлепка, который научил бы меня приличиям: родилась – изволь сказать «здравствуйте, спасибо, пожалуйста».
Здравствуй, вселенная.
Спасибо, жизнь.
Спасибо родителям, что меня зачали.
Спасибо матери, что носила меня девять месяцев и превращалась из-за меня из красотки во что-то бесформенное.
Спасибо матери за то, что терпела головокружение, обмороки, отяжелевшие груди, и все по моей вине.
Спасибо акушеркам, что извлекли меня из липкой утробы, с моими узкими плечиками, с большой головой, с вывернутыми коленками и с ручками как у разломанной марионетки.
Спасибо матери, что вынесла боль моего появления на свет.
Но я, такая неблагодарная, ничего этого не сказала.
Потому, видать, она меня потом и бросила. Мой отец тоже был, наверное, там, среди смотревших на меня людей, тоже ждал, что я что-то сделаю, и был разочарован тем, что я этого не делала.
В зале, за кулисами, за телекамерами, на сцене уже безраздельно властвует тревога. Ничто не может ее ослабить. 5, 10, 20 секунд безмолвия. Каждая секунда растягивается на много минут.
– Чего вы ждете? Говорите текст и раздевайтесь! – подсказывает паническим шепотом ассистент.
Но двое загримированных в клоунов журналистов по-прежнему в параличе.
Чего все они ждали от меня, только что народившейся? ЧЕГО? Что я забыла сделать? Почему я всех их разочаровала в первые же мгновения существования?
Минуты стали часами.
Ручейки пота у нее на шее сливаются в широкий поток.
Теперь понятно, почему за выступление на сцене платят так много. Это тяжелейшее испытание. Все эти жадные глаза… И как он мерзок, страх не суметь рассмешить!
Дариусу Возняку тоже, наверное, знаком был этот тошнотворный мандраж, и он компенсировал его наркотиками, насилием.
Часы становятся годами. В ее голове проносятся картинки из жизни, от появления на свет до выхода на публику в «Олимпии». Она видит лица акушерок, похоть на лице Мари-Анж, удивление не узнающей ее Тенардье, черные круги объективов и красные диоды над ними, каких-то раздосадованных людей – она подозревает, что это ее родители… Внезапно кое-кого осеняет. Некто в белой маске хватает ее за ноги, ставит на голову, отвешивает ей шлепок.
Поделом мне, так и надо поступать со зловредными младенцами, не обученными приличиям и не ведающими, как себя вести.
Так всегда и надо со мной обращаться, раз я всех разочаровываю.
