Бернард Вербер – С того света (страница 58)

Он то сплетает, то расплетает длинные пальцы с безукоризненными ногтями.

– Кого же вы подозреваете? Его брата?

– Тома тоже ни при чем.

– Меня, что ли?

– Относительно вас у меня остаются подозрения, месье де Виламбрез. Помогите их рассеять.

Александр задумывается, потом улыбается и встает.

– Сейчас я это сделаю раз и навсегда. Идемте, мадемуазель.

Зная репутацию издателя, слывущего удачливым соблазнителем, Габриель-женщина опасается, что он выманит его в вестибюль и там зажмет в углу, но Виламбрез ведет ее в кабинет, увешанный портретами Габриеля Уэллса. Там в кресле, перед большим экраном развалился мужчина.

– Привет, Сильвен!

– Здравствуйте, босс.

– Прошу любить и жаловать, Сильвен Дюро из «Иммортал Спирит», отец идеи виртуального Габриеля Уэллса. Так я проявляю всю мою любовь к этому автору: я сделаю его бессмертным. Вы считаете, что можно убить автора, которого настолько ценишь? Сильвен, будь так добр, продемонстрируй мадемуазель нашу концепцию.

Перед духом Габриеля Уэллса, пребывающем в теле Люси Филипини, возникает реконструкция облика писателя. У него впечатление, что он смотрит на себя в зеркале.

– Здравствуйте, мадемуазель, – произносит виртуальный Габриель Уэллс.

– Ну же, побеседуйте с ним! – настаивает Александр де Виламбрез. – Конечно, это озадачивает, но представьте, что это настоящий Габриель. Обращайтесь к нему «Виртуальный Габриель», вот и все.

– Здравствуйте, Виртуальный Габриель.

– Вы совершенно очаровательны, мадемуазель.

Габриель не ждал комплимента от своей виртуальной копии.

– Настоящий Габриель был задирой и бабником, поэтому эти черты его характера воспроизведены в искусственном интеллекте, – подсказывает Александр де Виламбрез.

Габриель-женщина решает идти ва-банк:

– У меня к вам вопрос, Габриель: кто, по-вашему, мог убить ваш прототип?

Виртуальное лицо напротив чуть морщится, нижняя губа кривится – можно счесть это признаком напряженного размышления.

– Многим хотелось, чтобы органический Габриель перестал писать, – изрекает наконец копия.

– Габриель Уэллс был немного параноиком, – шепчет Александр де Виламбрез на ухо молодой женщине. – Мы запрограммировали эту черту его характера, чтобы не отрываться от оригинала.

– Но кто, по-вашему, был больше всего заинтересован в том, чтобы с ним разделаться?

– Кто?.. – повторяет лицо на экране, чтобы выиграть время. Снова мимика, изображающая напряженное раздумье.

– Подойдем к теме иначе… Кого, дорогой Виртуальный Габриель, вы бы назначили убийцей, если бы сочиняли роман о его смерти?

Александр де Виламбрез поднимает палец в знак одобрения.

– Именно так и следует ставить вопрос.

Лицо на экране снова демонстрирует сосредоточенность, а потом разглаживается.

– «Чтобы понять систему, следует выйти за ее рамки», – говаривал Габриель.

– Что же мы находим за рамками системы?

– Эврика! Убийца – это… Убийца – это… Убийца – это…

Виртуальный Габриель заикается, потом экран гаснет.

– Только не это! Вы довели его до замыкания! – беспокоится Сильвен Дюро.

– Поломки в порядке вещей, особенно с новыми программами.

Дюро лезет в системный блок и ищет неисправность.

– Я предупреждал, рано требовать от него слишком многого, это версия «бета».

– Не знала, что спросить его об убийце прототипа значит так сильно его озадачить! – оправдывается Габриель-женщина. – Мне очень жаль.

Александр де Виламбрез не отказывается от намерения произвести впечатление на гостью. Он достает из шкафа пачку отпечатанных листов.

– Полюбуйтесь, это первые три главы «Тысячелетнего человека».

– Вы разрешаете мне их прочесть?

– Можете просмотреть первые двадцать страниц, не больше. Остальное – секрет, это должен прочитать и отредактировать для большей связности человек из плоти и крови.

Габриель-женщина, разбираемый любопытством, начинает читать.

«Кто хоть когда-нибудь не мечтал о том, чтобы его жизнь продолжалась бесконечно?»

Александр заметил, что все его романы начинаются с вопроса, и не отступает от этого правила. Дальнейшее подчиняется структуре классического детектива, и вся оригинальность сводится к теме продления жизни. Герой довольно банален, и Габриель-женщина подозревает, что искусственному интеллекту вряд ли под силу проникнуть в человеческое безумие.

Тем временем Александр закуривает сигару и начинает выпускать колечки дыма.

– Мадемуазель Филипини, вы понимаете, что вам предоставлена честь прочитать это раньше всех остальных?

Габриель не осмеливается сказать ему правду о том, что на самом деле думает о первой главе, этом воплощении банальности, и всего лишь прочувственно благодарит издателя.

– Если вам захочется прочесть продолжение, милости прошу. Но для этого понадобится встреча в менее формальной обстановке…

Он протягивает свою визитную карточку, Габриель-женщина благодарит его и ретируется. Он размышляет об алхимии, позволившей ему превратить свой мозг в машину по изготовлению сюжетов. Он все больше убеждается, что слабость программы «Виртуальный Габриель Уэллс» коренится в том, что искусственный интеллект никогда не сравнится любопытством с живым человеком.

Писателю, томящемуся в теле медиума, хочется воспользоваться отсрочкой, предлагаемой этой новой, женской телесной оболочкой, но его не покидает ощущение, что убийство слишком глубоко его затронуло. Что-то в нем сломалось. Пока он не узнает, кто с ним расправился и почему, ему не видать душевного покоя.

В японской культуре разбитый предмет может быть ценнее нового и нетронутого, так как починка считается дополнительным источником интереса.

Искусство ремонта для улучшения даже носит особое название – кинцуги (буквально «золотое соединение»). Первые упоминания о кинцуги относятся к XV веку: тогда сёгун Ашикага Йошимаса послал в Китай для ремонта разбитый чайный сосуд. Согласно традиции, сосуд был возвращен с неэстетичными железными заплатками. Сёгун выразил неудовольствие, и японские мастера предложили починить сосуд при помощи заметных стыков из покрытого золотом лака. Эти стыки стали новым украшением первоначального произведения искусства. С тех пор у сёгунов появилась привычка не выбрасывать разбитые керамические предметы, а давать им новую жизнь, подчеркивая, а не скрывая повреждения.

Успех кинцуги был так велик, что некоторые коллекционеры, особенно занимавшиеся чайной церемонией, намеренно били посуду, чтобы потом ее украсили золотые прожилки. Даря предметам вторую жизнь, кинцуги также воплощает мысль, что человек, переживший драмы, сломавшийся, но возродившийся, интереснее нетронутого, защищенного от превратностей бытия.

Она борется за жизнь. Они попали в плен к индейцам, привязавшим ее к столбу. Появляется индейский вождь с большим ножом и подносит острие своего оружия к вырезу блузки очаровательной пленницы; та прерывисто дышит, грудь вздымается, вследствие чего от корсажа отлетает пуговица.

– Снято! Оставляем! – раздается голос режиссера. – Отвязывайте Сабрину.

Ассистенты освобождают актрису, и та первым делом требует бокал шампанского, чтобы справиться с эмоциями; актер, играющий вождя индейцев, пользуется передышкой, чтобы попросить у нее автограф.

Среди присутствующих Сабрина узнает профиль Люси.

– Вы всегда застаете меня в деликатные моменты, – произносит с иронией актриса. – В прошлый раз меня собирались пытать злодеи-судьи Людовика XIV, теперь меня поймали не менее похотливые индейцы.

– Разве жизнь – не бесконечно повторяющийся сценарий?

– Забавно, слово в слово речи Габриеля Уэллса. Он высказался бы именно так. Как, кстати, продвигается ваше расследование его гибели?

– Продвижение есть.

Вокруг них активизируется и начинает нервничать съемочная группа: реквизиторы, звукооператоры, гримеры.

– Сабрина, тебе хватит на отдых десяти минут? – спрашивает режиссер.

Актриса застегивает блузку.