Бернард Вербер – С того света (страница 56)

– Чем вызвано ваше желание снова меня увидеть так скоро? Вы продолжаете расследовать смерть моего брата?

– Вы смастерили некрофон, не так ли?

– Как вы могли об этом пронюхать?!

Габриель-женщина ищет объяснение. Например, такое:

– Я узнала об этом от Габриеля на одном из наших сеансов. Он сказал, что беседовал с вами через этот прибор.

– Так это вправду был он, я действительно говорил с моим умершим братом…

– Ясно одно: у меня состоялась медиумическая связь с ним, и он рассказал мне о вашем приборе. Сказал, что прибор сломался. Вы его починили?

– Нет… К сожалению, сгоревшую деталь нелегко найти. Я ее заказал. Думаю получить ее на следующей неделе.

Официант подает им два меню.

– Блюдо дня – индейка с каштанами.

– Как насчет рыбы? – спрашивает Тома.

– Скат с каперсами.

– Я возьму это.

– Гм… Я веганка, – сообщает Габриель-женщина, вспомнив данное Люси обещание не подвергать ее организм опасности «трупоедения».

– Вегетарианского меню у нас нет, могу предложить салат «Цезарь» без бекона и курицы.

Габриель кивает в знак согласия.

– Как вам удалось сконструировать такой невероятный прибор? – спрашивает он.

Тома польщен интересом к своей работе. Он залпом выпивает стакан воды и наклоняется над столом.

– Понимаете, мадемуазель Филипини, до сих пор считалось, что есть только два способа изучать окружающий нас мир: химия и физика. Лично я думаю, что существует третья форма проявления материи. Возьмите пластинку с симфонией Малера и разрежьте ее на кусочки. Среди молекул вы не найдете нот симфонии. Спрашивается, где на этой пластинке находится музыка?

– Не знаю.

– Это нематериальная волна. Или взять птичку: ни в клетках ее мозга, ни в ее ДНК не найти мелодии ее песни. Если у вас две совершенно одинаковые птицы с одинаковой ДНК, то все равно…

– …все равно они будут чирикать по-разному?

– Вижу, вы начинаете понимать, куда я клоню. То же самое и с человеком. Сколько ни препарировать нейроны мозга Эйнштейна, формулу E=mc² там не найти. Сколько ни копаться в вашем мозгу или в вашей ДНК, ваших снов там нет. Мое открытие заключается в том, что в нематериальном мире есть нечто такое, чего не обнаружишь методами физики и химии. Третья, нематериальная форма.

– Волна, говорите?

– Она самая. Не имеющая никакой консистенции, но воздействующая на материю. При слушании симфонии Малера у меня происходит выделение эндорфинов. Песня птицы рождает у ее сексуального партнера желание совокупиться, вследствие чего на свет появляется яйцо. Формула E=mc² позволяет строить атомные станции, вырабатывающие электроэнергию для наших домов, они же позволяют изготовлять атомные бомбы для уничтожения этих домов. Но если поразмыслить, источник всего этого – мысль.

– Волна, только и всего…

Габриель ловит себя на том, что брат вызывает у него восхищение. Никогда раньше он не слышал от него таких четких и убедительных речей.

– Это позволило мне понять ваш пример с сахаром в чае. Я был слепцом. Незрячим. Университетское образование – это шторы, мешавшие мне видеть мир во всей его чудесной сложности. По той же причине я считаю, что никакой компьютер не сможет скопировать мысль моего брата. Максимум, что возможно, – это имитация некоторых особенностей его манеры письма.

– Вернемся к вашему некрофону.

– Я сказал себе: если кто-то говорит с мертвыми, значит, обязательно есть испускаемая и принимаемая волна. Я раскопал чертежи некрофона Эдисона, там упомянуто магнитное поле. Я стал перебирать магнитные волны и методом дедукции выявил узкую зону спектра, где могли бы находиться эти волны. Это волны широкой амплитуды, с гребнями, близкими к инфразвуку.

– Вот почему их улавливают кошки?

– Некоторые животные действительно общаются на этой длине волны: летучие мыши, дельфины.

Тома подсаживается к медиуму и кладет руку ей на бедро. Сознание Габриеля получает двойственный электрический разряд: женская кожа сигнализирует о приятном ощущении, но мысль, что к нему пристает брат-близнец, совершенно невыносима. Он отшатывается, при этом задевает коленом стол и опрокидывает бокал, разбивающийся вдребезги.

– Я стал другим человеком, Люси. Раньше я был рационалистом и картезианцем и видел в вас всего-навсего мошенницу, эксплуатирующую людскую наивность. Теперь я знаю, что вы правы: с мертвыми можно говорить, у меня получился разговор с покойным братом.

Габриеля посещает догадка, как облегчить диалог с Тома с того света:

– Во время нашего с ним последнего медиумического контакта ваш брат просил меня условиться с вами о коде, который помог бы вам сразу его идентифицировать. Хотите узнать про этот код?

– Попробую догадаться: «Rosabelle Believe»? К этому коду прибегал Гудини для бесед с того света со своей женой.

– Он самый! Этот пароль будет означать, что вы общаетесь с настоящим Габриелем, а не с прикидывающимся им духом.

– А что нового у вас, мадемуазель Филипини? Как продвигается ваше расследование? Не знаю, читали ли вы в газетах, что проект Александра де Виламбреза «Виртуальный Габриель Уэллс» идет вперед гигантскими шагами. Он объявил, что версия «Тысячелетнего человека», написанная его программой искусственного интеллекта, выйдет уже через месяц.

– Ему ни за что не добиться качества настоящего автора…

– Можно подумать, публика уловит разницу! Представьте, вдруг некоторые критики, сожалея, что не распознали его при жизни, внезапно опомнятся и примутся рекламировать это безобразие? Вот будет ужас, если Виламбрезу удастся до бесконечности профанировать при помощи робота творчество моего бедного брата!

Им приносят еду. Габриель хватает вилку и начинает есть, как привык, забыв о притворстве; видя удивление Тома, он спохватывается и изображает более женственные, почти манерные движения.

– Вы по-прежнему считаете, что я убил своего брата-близнеца?

– В данный момент я не исключаю никаких версий.

– Мадемуазель Филипини, вы упорны и умны, но я не понимаю, почему вы продолжаете меня подозревать.

Он хватает ее руку и прижимает к своей груди, не дав Габриелю времени среагировать.

– Почувствуйте мою энергию, мою искренность. Слушайте внимательно. Я не убивал брата и так же, как вы, хочу узнать, кто совершил эту гнусность.

Пока Люси и Долорес пользуются новым погружением Сами в глубокий сон для воздействия на его сновидения и побуждения его к применению наркотика, появляется Дракон.

– Зачем вы это делаете?

– Чтобы не позволить этому негодяю превращать девушек в рабынь, – отвечает Люси, давая Долорес понять, что общается с Иерархией.

– Обычно мы, существа из Среднего Астрала, не вмешиваемся и предоставляем народцу (это произносится с нескрываемым презрением) Нижнего Астрала вволю якшаться с живыми. Но меня насторожили ваши действия, а именно использование эгрегоров алкоголиков для нападения на живого человека.

– Мы с Люси хотим обезвредить токсичного живого человека, чтобы у него больше не было жертв, – подает голос Долорес. – Мы стремимся восполнить в невидимом мире то, что не получается у человеческой юстиции на Земле.

– Юстиция, Справедливость! Легко сказать и трудно претворить в жизнь! Что вы в этом смыслите?

– Наша цель – учредить Трибунал мертвых для исправления ошибок, допускаемых судами живых, – объясняет бывшая заключенная, полная решимости отстоять свою позицию.

Осмелев, она продолжает:

– На дворе двадцать первый век, так дальше нельзя. Пора разделаться со всеми этими извращенцами и прочими пропащими людьми, безнаказанно сеющими несчастье, забираясь порой на самую верхушку человеческой пирамиды или проникая в параллельные властные структуры.

Мужчина в белой тоге выглядит разочарованным.

– Я не абы кто… Практически я – изобретатель правосудия. Это я, Дракон, составил в 621 году до нашей эры первые письменные законы, применимые ко всем без исключения, независимо от социальной принадлежности. Раньше богатых и бедных судили по-разному, отдельные законы существовали для мужчин и женщин, чужестранцев и сограждан.

– Неужели до того все было настолько запущено? – с сомнением спрашивает Люси.

– Были десять Моисеевых заповедей, продиктованных свыше в 1330 году до нашей эры, но они касались только евреев, а их было раз два и обчелся. В моей родной Греции, тогдашней главной державе Средиземноморского бассейна, действовали только устные законы, допускавшие вольную интерпретацию. Законодатель карал согласно своей интуиции и ни перед кем не отчитывался. Это порождало массу злоупотреблений. Но я положил конец праву индивидуальной мести. Меня посетила идея выгравировать законы сначала на деревянных щитах на въездах в города, а потом на каменных стелах, чтобы никто не мог оправдываться незнанием закона. Я же изобрел разницу между преднамеренным и непреднамеренным убийством. Это я к тому, что правосудие – мой конек.

– Так это из-за вас появилось понятие «драконовские меры»?

– Да, но у меня не было выбора. Для замены жажды мести требовалась гарантия примерного наказания. Я был утопистом, прямо как вы, и воображал, что нельзя никому давать спуску. В результате кража каралась смертью. Вот почему мое имя стало ассоциироваться с крайне суровым наказанием.

– Раз вы стремились к торжеству правосудия, то легко нас поймете. Не мешайте, лучше помогите, – говорит Люси.

– Во что вы встреваете? – холодно вопрошает он.