– Как долго это продолжалось бы?
– Бывает по-разному. У некоторых этот столбняк затягивается на годы.
Габриель ежится.
– Вам бы попробовать внушить людям, что тяжеловесность современной французской литературы не позволяет интересоваться ею в других странах. Когда-то она была маяком мировой литературы, но ее так называемые защитники на самом деле – ее могильщики. Скоро никто уже не проявит интереса к этим французским романам без интриги: одной славы их авторов окажется недостаточно.
– Именно против этого я сражался. При жизни…
– Чтобы побороть эту тенденцию, надо продолжать сражение и в загробном мире. Но учтите, ваши противники очень сильны, объединены и организованы.
Артур Конан Дойл предлагает Габриелю Уэллсу полетать с ним над Парижем.
– Ваша смерть была легкой, но подумайте обо всех этих дурно кончивших писателях, обо всех этих севших на мель китах. Вспоминаю писателей, на чьи конференции никто не приходил: бедняги часами дожидались гипотетического охотника за автографами. Видал я и таких авторов на излете карьеры, причем крупных, которым отказывали все издатели и которым следовало бы публиковаться под псевдонимами. Некоторые, утратив всякую гордость, позорились, соглашаясь на самую предосудительную подработку. Они становились неграми при людях, не умевших писать: членах жюри литературных премий, критиках или, того хуже, профессорах литературы. Мне всегда казалось парадоксом, что молодое поколение натаскивают неудачники.
Конан Дойл смеется над собственной ремаркой. Габриель Уэллс, все еще под впечатлением от этой встречи, смущенно подхихикивает.
– У нашего брата нет пенсии, некому устраивать отходную вечеринку. Отходную нашей профессии поет растущее равнодушие публики. Ваше счастье, что вы через это не прошли.
Габриель соглашается, что не думал о том, как закончит в качестве писателя. Карьера была для него горой, подлежавшей штурму, с невидимой вершиной. Как сложится спуск вниз, он не успел представить. Благодаря Дойлу он внезапно осознает, что убийство позволило ему избежать испытания упадком и подарило почетный уход. Когда тебя убивают, ты уходишь как в романе. Впрочем, надо еще выяснить, убийство ли это; пока что некролог утверждает, что он умер во сне от остановки сердца.
– Я провел собственное расследование вашего убийства из чистого… Назовем это игрой ума. Муази ни при чем. При всем своем хвастовстве он, в сущности, слабак. Он повышает голос, проявляет агрессию, просто чтобы привлечь внимание, без этого для него нет жизни, а на самом деле он – продукт прессы, марионетка, телевизионный клоун. Он не представляет никакого интереса, даже как подозреваемый.
– Тогда кто?
– По-моему, не Сабрина Дункан и не Александр де Виламбрез ваши главные подозреваемые. Как Люси и Игнас, я склонен подозревать вашего брата-близнеца. Ключ к загадке – то, что он варганит в своей секретной лаборатории.
– Секретная лаборатория? Вы видели, чем он там занимается?
– Я не видел ничего, кроме батареи компьютеров и приборов. Он не принимает наркотиков и не пьет спиртного, поэтому я не могу залезть к нему в голову и понять, что к чему. Увы, теперь я должен вас покинуть. Приятно с вами поболтать, но меня ждут на спиритическом сеансе.
– Простите за вопрос: вы и на том свете занимаетесь спиритизмом?
– Да, я занимался этим при жизни с целой группой писателей, и мы решили не останавливаться, оказавшись по ту сторону зеркала.
– Не будет нескромным спросить, кто ваши компаньоны по сеансу?
– Вы должны их знать: Эдгар По, Г.Ф. Лавкрафт, ваш однофамилец Герберт Уэллс, Олдос Хаксли. Есть и ваши соотечественники: Бальзак, Гюго, Александр Дюма, Теофиль Готье, Жорж Санд. Получается «спиритизм наизнанку».
Конан Дойл смеется над собственной формулой. Габриель Уэллс отмечает свойственную им обоим привычку придумывать ударные фразы, способные служить отправными точками для повествования.
– Знаете, месье Уэллс, многие блуждающие души полагают, что они живые, а мир живых – сплошь мертвецы. Вот вам доказательство всемогущества разума: мы – те, кем себя считаем.
Во взгляде Дойла снова видно лукавство, словно он говорит: «Это тоже стоит записать, пригодится».
– Так что вперед, к брату, раскройте уже дело Габриеля Уэллса! И еще одно, вдруг это вам поможет: он сейчас у себя в лаборатории, в военном центре волновых исследований. Северное крыло, лаборатория L63. Там он проводит свои собственные эксперименты.
Габриель тепло благодарит писателя и без задержки мчится в научный центр. Вопреки тому, что он воображал, лаборатория L63 не ютится под землей, она находится в северной башне, под куполом, как у обсерватории.
Но брата он застает не у телескопа, а у невиданного аппарата непонятного предназначения. Он облетает агрегат, тщательно рассматривая его со всех сторон, но так и не может догадаться, для чего он служит.
– Это не то, что вы думаете.
Под потолком болтается еще одна эктоплазма, сложившая руки на груди.
– Что вы здесь делаете? – интересуется Габриель.
– А вы?
– Это мой брат-близнец.
– Это мое изобретение.
Американский изобретатель, ученый и промышленник Томас Эдисон (1847–1931) прославился тем, что зарегистрировал вместе со своими сотрудниками более тысячи патентов на изобретения, самые знаменитые из которых – телеграф, микрофон, электролампочка, флуоресцентная лампа, щелочная батарея, фонограф и даже электрический стул.
В конце жизни Эдисон издал книгу мемуаров «Воспоминания и наблюдения», последняя глава которой называлась «Загробное царство». Вот отрывок из нее:
«Мне всегда казалось полным абсурдом надеяться, что «духи» станут терять время на возню с такими грубыми и малонаучными предметами, как столы, стулья или игра в «уиджу».
Дальше Эдисон признается, что бросил последние свои изобретательские усилия на конструирование серьезного прибора для общения с усопшими. Он даже заключил торжественный пакт со своим ассистентом Уильямом Динуидди: тот из них, кто умрет первым, сделает все, чтобы отправить с того света послание живому.
Эдисон умер в 1931 г., а «Воспоминания и наблюдения» были полностью напечатаны только в 1948 г. Правда, в последующие издания последнюю главу не включали, сочтя ее слишком оккультной и потому бросающей тень на автора. Исчезнувшую главу удалось обнаружить благодаря первому французскому переводу книги в 1949 г.
В ней Томас Эдисон объяснял, что был уверен в бессмертии души и хотел предоставить наконец духам действенное научное подспорье. Он признавался, что не только верил в призраков, но и считал их весьма разговорчивыми. Он напоминал, что никто «не в силах точно очертить сферу жизни», но оговаривался, что еще не получил «результат, который являлся бы окончательным и бесспорным доказательством бессмертия души».
Прототип Эдисонова устройства для бесед с умершими так и не был создан, но обнаружили чертеж, на котором можно различить алюминиевую трубу, микрофон, антенну и химическую формулу перманганата калия.
По утверждению ряда очевидцев, Эдисон считал контакт с мертвыми обменом электромагнитными волнами и мечтал, чтобы его прибор для общения с мертвецами стал в конце концов неотъемлемым атрибутом гостиной в каждой семье.
Так родился «Транскоммуникационный инструмент», или TCI, основателем которого считается Эдисон. Через несколько десятилетий этот прибор станут называть «некрофоном».
Прибор для бесед с мертвецами похож на цветок с широкими черными лепестками, отходящими от желтого стебля.
– Вот это да! Он продолжал работать над некрофоном, который мы придумали в детстве!
– Это было нетрудно, я достаточно взрыхлил почву. Учтите, между нами, «Томасами», существует контакт.
Габриель разглядывает своего собеседника. Он узнает это длинное лицо, тонкие губы, седую прядь, падающую на лоб, и характерный атрибут – маленькую «бабочку» на шее.
– Вы кто, Фома? Вы?!.
– Не святой Фома-скептик, а Томас Эдисон, верующий. Ваш брат дальше всех продвинулся в начатых мной исследованиях. Момент перебросить мостик между миром живых и миром мертвых приближается огромными шагами. Это чувствую я, это чувствуете вы. Это чувствуют все больше людей что по эту сторону, что на том свете. Он, ваш замечательный брат, совершает решительный бросок. Только бы не помешать ему, не испортить этот исторический момент. После выхода на Луну Нила Армстронга мы скоро будем присутствовать при первом сеансе связи с миром мертвых Томаса Эдисона и его живого ассистента Тома Уэллса! Это предрекала формула других умельцев, сделавших после моей смерти неплохую работу: «Шажок для живых и огромный шаг для мертвых».
Габриель порхает под куполом, над головой у брата.
– О ведущейся здесь работе никто не подозревает, – осторожно напоминает он.
– Я предпочитаю, чтобы до поры до времени никто ничего не знал. Если совсем начистоту, я бы предпочел, чтобы и вас здесь сейчас не было.
Человек перед ним – и впрямь неприкаянная душа Томаса Эдисона.
Тома Уэллс, работающий под ними, до крайности возбужден. Он регулирует интенсивность своего «цветка», принимающего волны, потом нахлобучивает себе на голову аудиошлем с микрофоном.
– Алло! Кто-нибудь меня слышит?
Ученый проводит дополнительную подстройку.
– Алло, алло, прием! Есть поблизости блуждающие души? Хоть один дух? Алло, прием. Если вы меня слышите, ответьте!
