Бернард Вербер – С того света (страница 39)
– Как вы смеете?! – возмущается Муази.
– Единственное, что меня огорчает, – это то, что мнение месье Муази не опирается на внимательное чтение моего произведения. Он говорит об обложке и о названии, потому что больше ни о чем не осведомлен. Я же вижу, что лежащий перед ним экземпляр книги так и не был открыт. Не очень понятно, на чем основано его суждение о моем стиле.
– Я умею читать, не портя книги. Вы уводите разговор в сторону, а я пользуюсь этой трибуной, чтобы громко высказать то, что думают, но не высказывают, все мои коллеги. Вы посредственный писатель.
– Единственный мой враг здесь – отсутствие у вас любопытства. Согласен, вы не единственный, кто никогда не открывал моих книг. Но количество ошибающихся – еще не причина считать, что они правы.
– Как бедным читателям разобраться в книжных новинках, если вы порочите целую профессию, задача которой – открыть им глаза?
– Во-первых, всю профессию я не порочу. Среди критиков есть превосходные профессионалы. И потом, в распоряжении читателей имеются и другие источники информации: книготорговцы, молва, блоги неравнодушных читателей, преподаватели литературы, родители, стремящиеся привить своим детям любовь к чтению.
– Это ли не примитив – сводить к нулю целую систему, доказавшую свою…
– Я признаю единственного критика – время. Только время способно дать верную оценку творчеству. Оно предает забвению слабых авторов и награждает бессмертием новаторов.
Ведущий вступается за критика и тоже таранит гостя:
– Что вы ответите на упрек Муази в отсутствии у вас стиля? – спрашивает он.
– Литература, которую он любит, в основном косметическая. Это грим, призванный скрывать морщины и прыщи. Форма, задача которой – маскировать сущностную слабость. Можно прибегнуть и к другому образу: стиль – это соус блюда. Соуса льют побольше, жирного соленого соуса, чтобы подействовать на вкусовые рецепторы и скрыть вкус мяса. Так вот, для меня мясо – это интрига. Если она хороша, соус ни к чему.
Муази снова берет слово:
– Маргерит Дюрас говорила, что хорошему роману интрига не нужна. В этом вся новизна и современность Нового Романа. Интрига отбрасывается как ненужный предлог, мешающий наслаждаться стилем, и точка. Не станете же вы противоречить великой Маргерит Дюрас?
– Иными словами, Жан, – подхватывает ведущий, – вы считаете, что Габриеля Уэллса скоро забудут?
– Месье Уэллс не просто недостоин называться писателем. Он вообще пустое место. То, что он красуется сейчас перед камерами и присутствует в литературном мире, – само по себе проблема. Желание понравиться как можно большему числу людей – не более чем демагогия. Считать время единственным надежным критиком – недостойная претензия. Он что, воображает, что его станут читать через сто лет? Стремление нравиться будущим поколениям – утопия. Лично я всегда буду отстаивать классическую литературу, только она, по-моему, воистину качественная. Будем говорить серьезно: всевозможная фантастика, героическое фэнтези, детективы, триллеры, ужасы, комиксы, эротика, завалившие полки супермаркетов, – все это не относится к настоящей литературе, будучи продуктом вымысла. В хорошем романе речь идет о реальности, о настоящем времени; он проистекает из опыта автора, повествующего о том, что знает сам, а не о своих фантазиях.
– Что вы об этом думаете, Уэллс? – спрашивает ведущий.
– Беллетризованная автобиография, единственная модная сейчас во Франции (вернее, в Париже) литература – всего лишь замаскированная психотерапия. Писатель, описывающий, к примеру, свое детство, ничего не придумывает, он только наблюдает. Не он создает своих родителей, свой образ жизни, всех, кто в ней участвует. Такие писатели пишут всего лишь автобиографии, им бы стоило указывать своего соавтора – Господа Бога, истинного творца действующих лиц, обстановки и даже ситуаций.
– Как вы объясните систематическое отторжение ваших вещей знаменитыми критиками вроде Муази?
– Они живут в параллельном мире, довольствуются собственными ценностями. Я все это уважаю, но этого недостаточно. Это все равно, что включить запись рок-н-ролла критику, специализирующемуся на классической музыке: он обязательно пригвоздит услышанное как нечто напрочь лишенное стиля, как упрощение и демагогию. А рок прошел испытание временем и дорог молодым, потому что они более открыты.
– А вы любите классическую музыку, Уэллс? – интересуется ведущий.
– Конечно. И рок люблю, они вполне совместимы. Точно так же я читаю и детективы, и великих стилистов вроде Пруста и Флобера. Что удивительно, о классической музыке пишут одни журналы, о роке совсем другие; в литературе выживают только критики, любящие одни и те же книги. Прямо как бараны, вместе и одновременно щиплющие одну и ту же траву! Между прочим, они действуют в ущерб читателю, стремящемуся, возможно, к новизне и разнообразию. Их даже не уведомляют, что некоторые исследуют новые пути. По-моему, беречь необходимо именно литературное многообразие. Плохих литературных жанров не существует, во всех жанрах случаются и хорошие, и плохие книги.
– Как вы относитесь к тому, что ваши книги продают в супермаркетах?
– Не я решаю, где продавать мои романы. По мне, единственная цель писателя – увеличивать количество читателей.
– Муази категорически отказывает вам в праве называться писателем. Что вы на это ответите?
– Мой враг не Муази, мне претит притягательность американских сериалов, кино, видеоигр и телевидения, приучающих пассивно воспринимать происходящее. Другое дело – романы, они побуждают читателя фантазировать, развивают его воображение, превращают его в сорежиссера. Муази тоже писатель, поэтому, думаю, он угадывает во мне конкурента. Тем не менее солнце светит всем. Мы, писатели, – не соперники, мы не отнимаем друг у друга читателей. Повторяю, для меня наша единственная цель – побуждать все большее количество людей к чтению. Чем больше будет читателей, тем больше будет умных людей.
– Демагогия! Демагогия! – возмущается Муази. – То, что Уэллс зовет «увеличением количества читателей», я зову «снижением планки». Недостаточно защищать книги, надо побуждать читателей к потреблению качественного продукта! Уэллс плодит низменную культуру.
– Думаю, отстаивая то, что вы называете хорошей литературой, вы рискуете стать ее могильщиком, – возражает Габриель.
– Вы не профессионал пера, месье Уэллс, а всего лишь ремесленник, которому повезло и который существует только за счет броских тем. Я – доктор литературы ХХ века. Признайтесь, вы ее даже не изучали!
– Совершенно верно. И я этим горжусь. «Титаник» построили хорошо обученные инженеры, Ноев ковчег – самоучка. Известно, какой из них потонул, а какой пережил Потоп.
Смешки публики злят критика, он вскакивает и бьет кулаком по столу. Наставив палец на своего козла отпущения, он медленно чеканит:
– Надеюсь, вы скоро умрете, Уэллс, и избавите наконец литературу от вашего обременительного присутствия.
– А я надеюсь, что вы будете счастливы и не так склонны возвышаться за счет принижения ваших собратьев.
– Я уверен, что полноценно исполняю свой долг сохранения хорошей литературы, поэтому не могу представить, что в один прекрасный день возьму и прерву ваши дни. Под конец скажу, что хороший писатель-фантаст – это мертвый писатель-фантаст. Так он, по крайней мере, может посещать воображаемые миры.
Ведущий встречает это высказывание смехом, публика тоже смеется и аплодирует. Камера показывает Габриеля Уэллса, от которого ожидается ответная реплика, но тот молчит, как будто утратил желание сражаться. У него оскорбленный вид, словно ненависть Муази пробила-таки его защитный панцирь.
Ведущий продолжает программу, представляя другие книги, которые считает примечательными. Люси видит, что Габриель сидит с отсутствующим видом, ему не терпится покинуть студию. Ей неприятно наблюдать его таким, и она гасит экран. Раньше она не подозревала, что литература может разжигать такое озлобление между критиками и писателями, ей было невдомек, что первые могут мнить себя конкурентами вторых. Все это кажется ей похожим на спортивное состязание, к примеру, фигурное катание, в котором на лед выходит сам судья. Явное нарушение равенства сторон!
Решив отыскать критика, она ищет в интернете координаты издателя Муази, и небезуспешно.
Сами и его сестер принимает у себя дома грузная женщина в ярком гриме, вся увешанная драгоценностями. Сняв пальто, они усаживаются в обильно обставленной комнате. Над ними простирает крылья чучело совы с растопыренными лапами, вокруг теснятся статуэтки Девы Марии, толстяка Будды, архангела Михаила, поражающего копьем дракона. На одной картине красуется Диана-охотница, на другой египетская богиня Исида. Комнату освещают только красные свечи, зато их штук сто. Гости сидят за круглым столом.
Первой заговаривает одна из сестер.
– Это наша первая попытка, – предупреждает она.
– Сядьте кружком, соприкасаясь кончиками пальцев. Главное, не пугаться при ее появлении и не прерывать контакт: ни в коем случае нельзя рвать цепь.
Фаустина Смит-Веллингтон зажигает толстую свечу и медленно произносит:
– Я вызываю дух вашей матери. Как ее звали?
– Муния.
– Муния, я вызываю твой дух. Предлагаю тебе общаться с нами следующим образом: чтобы сказать «да», ты приподнимаешь стол один раз, «нет» – дважды. Муния, ты здесь?