На надгробии деревенского кладбища красуется с 1981 г. следующий текст, ставший местной достопримечательностью: «Здесь погребена Зона Хистер Шью. Ее смерть в 1897 г. считали естественной, пока ее дух, явившийся матери, не описал совершенное ее мужем Эдвардом убийство. Преступник был осужден. Это единственный известный на сей день случай, когда показания призрака позволили осудить убийцу».
Дух Габриеля Уэллса парит над городом. Он понимает, что его отношения с другими блуждающими душами остались такими же, какими были его отношения с людьми при жизни: недоверие, дистанция, старание не смотреть в глаза. В конце концов, откуда ему знать, кто эти эктоплазмы вдалеке… Может, безумцы, извращенцы, убийцы, просто зануды?
На кладбище Пер-Лашез на востоке Парижа он встречает деда. Вместе они находят место, где завтра утром его предадут земле.
– Вот, внучек, могила, в которой завершится манипуляционный цикл твоих клеток, начавшийся с оплодотворения яйцеклетки твоей матери сперматозоидом твоего отца.
– Мне нравится это место. Романтичное кладбище.
– Тебя похоронят рядом со мной. Будем соседями.
На надгробный камень с надписью «ИГНАС УЭЛЛС» садится ворон, и Габриель погружается в меланхолию.
– Слушай анекдот для разрядки атмосферы, – говорит его дед. – Человек плачет над могилой, причитая: «Ты не должен был умереть!» Проходящий мимо кладбищенский сторож, тронутый его горем, спрашивает: «Он был вашим другом?» – «Нет, это первый муж моей жены».
Габриелю не до юмора. Пристально глядя на деда, он спрашивает:
– Как ты оцениваешь свою жизнь, дедушка?
Игнаса тянет рассказать еще один анекдот, но он передумывает и становится серьезен, даже величественен.
– Между прочим, мне впервые задают этот вопрос. Я так долго ждал этого момента, что уже приготовился подвести окончательный итог. В некотором смысле всю мою жизнь можно считать одним большим анекдотом… с сомнительным концом.
Из-за облаков медленно выплывает луна, ее приветствуют своим бесшумным полетом летучие мыши.
«Родился я в Польше. Мой отец был столяром, мать – домохозяйка – воспитывала моих четверых братьев и трех сестер. Когда наши поступки были, по мнению отца, глупыми, он лупил нас ремнем и грозил: «Заплачешь – снова выпорю». За более серьезные проступки следовало серьезное наказание – стояние за дверью, на морозе. Мать была вечно усталой. Весь день она занималась нами, готовкой, уборкой, стиркой и своей собственной матерью, лежавшей в шлепанцах в постели и постоянно жаловавшейся. Помню, мать была сутулой, от нее исходил запах пота – мне это нравилось. Говорила она мало, только время от времени вздыхала, словно снимая напряжение.
Мы жили в городке с несколькими сотнями жителей, где все друг друга знали, где рано заключали браки, потому что свахи брались устраивать удачные, с точки зрения экономических интересов пар, супружеские союзы. Большинство жителей были неграмотными, число местных дурачков достигало трех. Врача не было. Если кто хворал, приходилось ехать лечиться в Варшаву. Там вместо анестезии применялся 45-градусный спирт, цирюльники на рынке лечили и драли зубы при помощи клещей, бритвы и ножа. В 16 лет я собрал в мешок свои вещи и дал деру. У меня не было ничего дурного на уме, просто хотелось сбежать из родительского мирка. Я отправился на запад, пересек Германию, потом Францию и добрался до Туркуэна. Из Игнаца Веловски я стал Игнасом Уэллсом.
Сначала я вкалывал шахтером на угольной шахте, потом стал рабочим на текстильной фабрике, потом помощником фотографа. Меня всюду брали, потому что я обладал талантом рассказчика. Мое положение улучшалось, пока не разразилась война с Германией. Мне предложили французское гражданство в случае вступления в так называемый добровольческий отряд из иностранцев, бедняков и идиотов, которых посылали на передовую, на верную смерть. Я участвовал в нескольких атаках и был среди редких выживших счастливчиков. Я познал ужас траншей. Должен тебе сказать, мое умение травить анекдоты много раз помогало разрядить атмосферу. Боши вели такой огонь, что многие глохли или сходили с ума. По приказу маршала Петена солдаты расстреливали дезертиров или отказывавшихся воевать по религиозным соображениям, чтобы охладить желание остальных взбунтоваться. Сам я лишился при обстреле ноги. Мне приделали деревянный протез, дали палку и перестали посылать в бой. Я стал работать на пропаганду, запечатлевал «удачные моменты»: солдат в безупречном обмундировании, лопавших из котелка и глушивших вино и ром перед атакой. Не знаю, как я все это пережил. Повезло… Когда мне говорят, что раньше было лучше, мне хочется переправить говорящих это в мое прошлое – пусть полюбуются на то, о чем болтают!
Когда кончилась Первая мировая, мне было 22 года. Один из моих офицеров сказал, что намерен поступить в полицию и ему нужен фотограф для мест преступления. «Ты, по крайней мере, не будешь терять сознание при виде трупа, нагляделся на это добро в окопах», – объяснил он мне. К тому же он понимал, как полезно иметь в коллективе такого мастера анекдотов, как я. Так я заделался полицейским фотографом. В 23 года у меня были ремесло, зарплата и французский паспорт, можно было и жениться. Но я совершил худшую в своей жизни глупость: вместо того чтобы остановиться на француженке, поступил, как безмозглый лосось, и вернулся для поиска пары туда, где родился. Там ко мне отнеслись как к блудному сыну: я ведь разбогател во Франции. По совету отца я отправился к свахе и спросил, кто есть у нее «в запасе». Набралось девять незамужних девушек моложе меня, не состоявших в родстве с моей семьей, – надо было думать об опасности кровосмешения. Пришлось вычесть одну уродину и одну калеку, оставалось семь. Я спросил, говорит ли кто-то из них по-французски. Таких было целых две, и я остановился на той, что красивее, – Магдалене. Ее отец заверил меня, что дочка девственна; договорились о сумме приданого. Через пять дней мы поженились. Эти дни ушли на организацию свадьбы. Вот и вся любовь в те времена.
Свадьба растянулась на три дня и три ночи. Только после, совсем пьяные, мы впервые занялись любовью. У меня это был первый раз, потому что в армии я чурался борделей из страха венерических болезней. Тогда часто познавали любовь только после свадьбы, и это смахивало на покупку-сюрприз. Приходилось клясться в любви и верности до самой смерти незнакомому человеку. Меня это всегда поражало: женишься на чужом человеке и только в момент развода узнаешь, с кем имел дело. Мой отец говорил, что любовь – победа воображения над умом, а брак – победа надежды над опытом. С юмором был человек! В общем, наша брачная ночь оставила не самые приятные воспоминания…
Через месяц мы перебрались в Париж, и я вернулся в полицию, работать фотографом. Мне становилось все тяжелее с твоей бабкой, чей главный изъян был нехитрым: дурной характер. И еще одна маленькая деталь, на которую мне следовало сразу обратить внимание, но тогда она показалась мне пустяком: она не смеялась над моими шутками.
У нас родилось пятеро детей. Трое умерли в младенчестве от болезней, выжили только твой отец и тетка. С каждыми родами Магдалена становилась все сварливее, как будто злилась на меня из-за детей, уродовавших ее тело. Тем не менее я всегда хранил ей верность.
Потом я помог раскрыть одно преступление, заметив при проявлении снимков с места преступления важнейшую деталь. Мой начальник решил, что я зорче коллег. «Глаз Уэллса» – вот как это называлось. Поэтому когда старший по должности погиб в перестрелке, мне предложили занять его место, я же был знаком со всеми делами. Вот когда я сполна смог проявить свой талант! Я запоем читал Конан Дойла и уяснил, что ключ ко всему – наблюдательность. Используя свою сильную сторону вместо того, чтобы пытаться исправить слабые (например, мне никогда не удавались допросы, да и в психологии я был слабаком), я раскрывал преступления за счет работы с отпечатками, гильзами и всем прочим с мест их совершения.
После завидной карьеры, в 60 лет, я подал в отставку. Вот когда моя жизнь превратилась в ад! Я день-деньской оставался нос к носу с твоей бабкой, становившейся все более агрессивной. Она только и делала, что осыпала меня упреками.
Думаю, я сознательно развил глухоту, чтобы не слышать ее наскоков. Но потеря слуха отрезала меня не только от нее, но и от всего мира. Парадокс в том, что чем меньше я слышал, тем больше видел. Я снова принялся фотографировать, и тогдашние мои работы относятся к лучшим. Я составлял из них альбом и утешался тем, что когда-нибудь мои потомки найдут его, надумают продать и тем обеспечат мне посмертную славу. Поэтому я постарался сделать этот альбом как можно более полным. Я делал черно-белые снимки, несмотря на появление цветного фото, отдавая предпочтение всему, что движется: птицам, поднимавшимся в воздух, скачущим с развивающимися на ветру гривами лошадям, соревнующимся спортсменам. Фотография – искусство поймать тот драгоценный момент, когда все меняется. Тогда меня и хватил первый сердечный приступ. Я угодил в больницу, и там мое положение стало совсем невыносимым. Я весь день лежал, что приводило к пролежням. В легких скапливалась вода, каждый вдох давался с болью. Приходилось пользоваться пеленками, как младенцу, потом мне поставили мочевой катетер.
