Бернард Вербер – С того света (страница 25)

Снова смешки в толпе.

– Но долг издателя в том и состоит, чтобы обнаруживать «полезных» безумцев. Мне нужно так направлять их безумие, чтобы получались книги, вытягивать из клубков их первоначальных замыслов волшебную нить. Он был сама кротость, умел внимать советам. Много раз я требовал, чтобы он все начинал сначала, и он безропотно повиновался. Однажды он сказал мне: «Александр, я должен кое в чем тебе сознаться: даже на необитаемом острове, без издателя, типографии и читателей, я все равно продолжал бы писать романы, это мой главный источник радости. Писать – моя функция, как функция пчелы – делать мед». Я ему ответил: «Раз так, впредь будешь сам оплачивать типографию».

Атмосфера разряжается.

– Габриель жил в своих мечтах. У него был сложный внутренний мир, и он пользовался только малой его частью – презентабельной. Думаю, если бы он прожил дольше и если бы смог выразить все богатство своего внутреннего мира, нас ждало бы большое удивление. Он никогда не давал себе воли, потому что испытывал страх, болезненный страх, вызвать у читателя скуку. Я много раз пытался ему объяснить, что не найдется двух одинаковых читателей, что развлечет одного, у другого вызовет зевоту, это – часть игры, понравиться сразу всем невозможно. Но ему хотелось найти универсальный язык, который расшевелил бы читателей всех возрастов во всех странах. В этом была, конечно, некоторая претенциозность, зато так он обретал цель, пускай недосягаемую. Думаю, со временем он смирился бы с мыслью, что понятен только меньшинству.

Александр покашливает в ладонь, набирает в легкие воздуху и продолжает:

– Габриель считал единственным достойным внимания критиком время. И я с ним согласен: только со временем незначительные произведения забываются, а крупные остаются на плаву. Габриель Уэллс прожил всего сорок два года, но я уверен, что его творчество его переживет.

Несколько человек согласно кивают.

– Габриель скончался, успев дописать свою последнюю вещь. Она должна была называться «Тысячелетний человек». Как я понял с его слов, он посвятил шестьсот страниц убедительному и подробному научному описанию того, как человек будущего сможет продлить свое существование и прожить добрую тысячу лет. У меня есть для вас хорошая новость: я намерен издать книгу, как только ее раздобуду.

Присутствующие журналисты записывают услышанное, Александр де Виламбрез тем временем возвращается на свое место и садится.

Настает очередь Сабрины Дункан.

– Я любила Габриеля Уэллса, – заявляет она с помоста и выдерживает паузу. – Я любила Габриеля, потому что этот человек умел слушать. Он был как губка: записывал мои фразы, чтобы потом вставлять в диалоги своих персонажей. Когда я обвиняла его в воровстве мыслей, он возражал: «Ни один художник ничего не изобретает из пустоты. Мы как цветочники: мы не изобретаем цветы, а составляем из них красивые букеты».

Молодая женщина обводит взглядом скорбящих.

– Я провела с ним три года, он тогда издал одну-единственную книгу и еще не знал, станет ли это его профессией. Я была его невестой и должна сказать, что редко встречала настолько преданных своей работе людей: он просыпался, записывал свои сны и с восьми до половины первого писал в кафе. Каждый день, даже когда устраивал себе отпуск, даже когда болел. Думаю, он боялся умереть, не успев написать достаточно романов. Да, думаю, главным его страхом было не до конца использовать полученный с рождения талант. Он часто повторял: «Я должен быть достойным доставшейся мне удачи легко писать, своего хорошего издателя и своих читателей».

Она снова ненадолго умолкает, как будто чтобы переждать звучащий словно бы ей в ответ гром.

– Наконец, хочу сказать тем, кто его не знал, что в повседневной жизни Габриель Уэллс был до невозможности смешным. Он шутил постоянно, на любую тему. В любом событии он искал повод для осмеяния. А главное, он умел посмеяться над самим собой. Надеюсь, там, наверху, ему слышно, как я его любила.

Эти слова потрясают Габриеля. Тем временем на помост выходят его коллеги по «Лиге воображаемого». Главный среди них берет слово от имени остальных:

– Габриель входил вместе с нами в гильдию авторов, объединенных желанием изменить сложившийся литературный пейзаж. Мы были слишком заняты, чтобы регулярно видеться, но я надеюсь, что смерть Габриеля, собравшая всех нас здесь, позволит возобновить сражение за то, чтобы наша страна начала культивировать разные литературные жанры.

Эти слова встречены аплодисментами. Отец Габриеля говорит:

– На то, каким должен быть этот надгробный камень, меня вдохновил один разговор с Габриелем. Он сказал, что обожает книгу Филиппа К. Дика «Убик», герой которого оказывается перед камнем с надписью: «Я жив, а вы мертвы». «Какая сильная фраза! – воскликнул Габриель. – Вообрази гигантское недоразумение: к могиле приходят скорбеть люди, считающие себя живыми, не замечая, что на самом деле мертвы они!» Он использовал эту фразу в своем наименее известном романе «Мы, мертвецы».

При этих словах сотрудники похоронной конторы приподнимают могильный камень, и становится видна надпись: «Я ЖИВ, А ВЫ МЕРТВЫ».

Некоторые, приняв это откровение всерьез, щиплют себя и облегченно улыбаются. Габриель тем временем обнаруживает, что вокруг них собирается все больше эктоплазм. Гроза усиливается.

Гроб выпрямляют и опускают в могилу.

После завершения церемонии отец Габриеля приглашает всех в кафе напротив кладбища, удачно названное «Кафе последней надежды», чтобы выпить по рюмочке и вспомнить лучшие моменты, проведенные в обществе усопшего. Только несколько неустрашимых читателей подходят к могиле, чтобы возложить на нее цветы, оставить записки и различные предметы, символизирующие лебедя.

Габриель проникает в бистро, чтобы подслушать разговоры.

Он видит, как его брат подходит к его издателю и как тот почтительно его приветствует и приносит соболезнования. Но Тома спешит его перебить:

– Вы не сможете издать «Тысячелетнего человека», месье Виламбрез.

– Почему же? – спрашивает уязвленный издатель.

– Потому что я уничтожил файл и все копии и сжег обе распечатки. Я не хочу, чтобы творчество моего брата-близнеца пережило его смерть. Не хочу, чтобы вы продолжали его издавать после его кончины. По-моему, это торгашество и непристойность.

Всем хотелось бы полностью управлять своей смертью, но только у буддистских монахов школы сингон на севере Японии искусство умирания достигло вершин сложности.

Это течение основал в XIII веке мистик Кобо Даиши, решивший провести свои последние мгновения в пещере, за медитацией. Откопавшие его последователи убедились, что тело не разложилось, а мумифицировалось. Тогда они разработали ритуал, воспроизводящий это чудо, чтобы самим достигать при помощи медитации уровня бодрствования, при котором тело становится не подверженным гниению. Так они надеялись войти в состояние «сокусимбуцу» – внутреннего просветления.

Чтобы дойти до такого состояния, эти монахи переходили на очень жесткий режим питания: ели только еловые иголки, древесную кору и семена, чтобы максимально похудеть. Потом их заживо хоронили в каменных могилах, на метровой глубине. Сидя в позе лотоса, они вдыхали через бамбуковую палочку воздух с поверхности; другая палочка была привязана к колокольчику. Каждое утро заживо погребенные звенели в колокольчик, сигнализируя, что еще живы. Тогда им передавали через палочку несколько семян. Когда колокольчик переставал звонить, считалось, что монах скончался. Другие монахи вынимали обе палочки, закрывали могилу и засыпали ее землей.

Через три года монахи вскрывали захоронение и проверяли, удалась ли мумификация силой духа. Чаще всего она не удавалась, и могилу окончательно засыпали. Однако случались и удачи. Труп монаха, ставшего «сокусимбуцу», доставали из земли, мыли, одевали и выставляли для поклонения. С 1200 года до наших дней зафиксировано двадцать четыре монаха, превратившихся в «сокусимбуцу».

Это тем более примечательно, что, в отличие от египетских мумий, здесь не использовалось бальзамирование, которое можно было бы считать «естественным», и не производилось извлечение органов. До сих пор наука не в силах объяснить, почему эти тела не подверглись разложению под воздействием бактерий, плесени и червей.

Небо постепенно светлеет. Неприкаянные души и безымянные читатели рассеиваются, чуть дальше члены траурного кортежа выпивают для успокоения. Над могилой задержались только две души.

– Ты плачешь, дедушка? Не знал, что привидение способно плакать.

– Оно способно делать все: плакать, курить, кашлять, плеваться, пыхтеть… Главное – представить себя за этим занятием. Церемония так меня растрогала, – признается старик, – что я не сдержал слез.

– Мне не понравилась речь Тома.

Оба разглядывают мраморное надгробие со странной надписью.

– Вот что я тебе скажу, Габриель. Смерть принято считать провалом, рождение – победой. Смерть ассоциируется со всем отрицательным, рождение – со всем положительным. Но, если взглянуть объективно, все обстоит с точностью до наоборот. Смерть освобождает нас от всех страданий плоти. Становишься чист духом, приобретаешь легкость. Если задуматься, то родиться вовсе не так здорово. Ты покидаешь свою духовную семью ради плотской семьи совершенно незнакомых людей, о которых ничего не знаешь. В первые годы ты не в состоянии себя выразить, стоять прямо, и то не можешь. Ты зависим от своих родителей, это они тебя переодевают, кормят, носят. Где гарантия, что родители не окажутся ограниченными религиозными фанатиками и не будут тебя наказывать за осуждение их обскурантизма и не займутся промыванием тебе мозгов? Возможно, тебя станут заставлять есть и пить то, что ты отвергаешь из духовных соображений, – красное мясо, спиртное. Вдруг инстинкт тебе подсказывает, что это тебе вредно? Родиться, даже у любящих родителей, значит как минимум тринадцать лет подвергаться чужой духовной обработке – со стороны близких, учителей, приятелей.