Бернард Вербер – Революция муравьев (страница 113)
Послышались возражения, и председатель потребовал тишины, собираясь снова предоставить слово свидетелю Максимилиану Линару. Но Жюли еще не закончила. Она заявила, что муравьи прекрасно умеют разговаривать и защищаться, а посему было бы несправедливо судить их, не дав им слово, дабы они могли ответить на предъявляемые обвинения.
Генеральный адвокат ухмыльнулся. Судья потребовал объяснений.
Тогда Жюли рассказала про «Розеттский камень», объяснив, как работает эта машина. Комиссар подтвердил ее слова, сказав, что они захватили в пирамиде какой-то прибор, который подходит под описание устройства, упомянутого девушкой. Председатель распорядился принести его. Заседание опять прервалось, пока Артюр под вспышки фоторепортеров собирал посреди зала установку из компьютеров, трубок и колб с ароматными жидкостями, включая хроматограф и масс-спектрометр.
В довершение Жюли помогла Артюру все это настроить. Поднаторев в сборке устройства еще в лицее, она превратилась в великолепную помощницу, имеющую полное представление о том, как нужно управляться с «Розеттским камнем».
Все было готово. Суду, присяжным, журналистам и даже полицейским не терпелось взглянуть, как работает весь этот хлам и действительно ли с его помощью можно наладить общение между людьми и муравьями.
Председатель потребовал приступить к первому слушанию. Артюр попросил убавить свет в зале и осветить машину, ставшую гвоздем программы, вернее разбирательства, которое приобрело неожиданный поворот.
Судебный исполнитель достал из инсектария первого попавшегося муравья, Артюр сунул его в пробирку и ввел туда же зонд с двумя усиками-антеннами. Потом повернул какие-то рукоятки и подал знак, что все готово.
В громкоговорителе тотчас послышался синтезированный трескучий голос. Голос муравья.
Артюр еще кое-что подкрутил.
–
Жюли положила перед ним малюсенький кусочек хлеба, и муравей набросился на него с жадностью, которая охватила его не меньше, чем страх. Артюр направил ему послание, осведомляясь, готов ли он отвечать на кое-какие вопросы.
– Против вас возбуждено судебное дело, – объяснил Артюр.
–
– Правосудие в действии.
– Способ установить, прав кто-то или неправ.
– Прав – это когда ты ведешь себя правильно. А неправ – наоборот.
Артюр вздохнул. Еще в пирамиде ему было очень трудно общаться с муравьями: приходилось то и дело заново определять слова.
– Загвоздка в том, – пояснила Жюли, – что у муравьев отсутствует нравственное сознание, и они не понимают, что такое хорошо и что такое плохо, не говоря уже о таком понятии, как правосудие. Следовательно, муравьи, лишенные нравственного сознания, не могут нести ответственность за свои поступки. А значит, их надо выпустить на волю.
Судья и члены суда принялись о чем-то перешептываться. По всей очевидности, предметом их спора была ответственность животных перед законом. Они с превеликой радостью избавились бы от этих букашек, вернув их обратно в лес, но, с другой стороны, в жизни у них было не так уж много развлечений, да и журналисты посещали и освещали заседания фонтенблоского суда нечасто. В кои-то веки их имена должны были упомянуть в прессе…
Тут встал генеральный адвокат.
– Не все животные настолько безнравственны, как вы утверждаете, – заявил он. – Известно, например, что у львов существует запрет пожирать обезьян. Льва, сожравшего обезьяну, изгоняют из стаи – чем же вы объясните подобное поведение, если не так называемой «львиной моралью»?
Максимилиан вспомнил, как самки гуппи у него в аквариуме сперва метали икру, а после гонялись за мальками и пожирали их. Помнил он и другую картину: как щенки пытались совокупляться с породившими их суками. Каннибализм, кровосмешение, убийство собственного потомства… «Жюли и тут права, а генеральный адвокат ошибается, – подумал он. – У животных нет никакой морали. Они не моральны и не аморальны: им чуждо и то, и другое. Они не понимают, что делают что-то плохое. Поэтому их и надо уничтожать».
Механический «Розеттский камень» снова затрещал.
Генеральный адвокат подошел к пробирке. Заметив, должно быть, громадную фигуру, муравей изрек:
Зал разразился хохотом.
Максимилиан с трудом сдерживался. Это уже походило на совсем никудышное цирковое представление с участием дрессировщика блох. Вместо того чтобы говорить об опасностях, которые общественные системы муравьев несут человеческому обществу, здесь играют с какой-то машиной, говорящей с муравьями.
Воспользовавшись веселым настроением в зале, Жюли снова пошла в наступление.
– Отпустите их! Отпустите или убейте, только не мучайте их в этом стеклянном ящике.
Председатель суда не любил, когда обвиняемые, даже берущие на себя роль адвоката, указывают ему, что делать, но генеральный адвокат, со своей стороны, усмотрел в этом лишний повод отыграться. Он злился, что Максимилиан Линар его переплюнул и что ему не удалось первым предъявить обвинение муравьям.
– Эти муравьи, в сущности, мелкие сошки, – возгласил он, стоя перед «Розеттским камнем». Раз уж мы намерены наказать истинных виновных, метить нужно в голову, то есть судить надо их предводительницу – 103-ю, муравьиную королеву.
В кабине для подсудимых удивились, что генеральный адвокат знает о существовании 103-й и о том, какую роль она сыграла при защите пирамиды.
Председатель объявил, что довольно говорить загадками и лучше бы прекратить это прямо сейчас.
– Кажется, я догадываюсь: эта 103-я королева прекрасно говорит на нашем языке! – воскликнул генеральный адвокат, потрясая толстой перевязанной книгой.
То был второй том «Энциклопедии Относительного и Абсолютного Знания».
– «Энциклопедия»! – задыхаясь, проговорил Артюр.
– Ну да, господин председатель, на страницах для заметок в конце этой самой энциклопедии имеются дневниковые записи, их изо дня в день вел Артюр Рамирес. Дневник был обнаружен во время повторного обыска, производившегося по требованию следственного судьи. Тут изложена вся история обитателей пирамиды и, среди прочего, рассказывается о чересчур смышленом муравье – 103-м, много чего узнавшем о нашем мире и культуре. Так вот он может разговаривать свободно – ему не нужно разжевывать каждое слово.
Максимилиан, сидя в сторонке, весь кипел от ярости. Он нашел столько сокровищ во время первого обыска, что не обратил внимания на книги в ящиках, в которых, как ему показалось, содержались одни лишь математические расчеты и химические формулы, предназначенные для наладки оборудования. Он забыл один из главных принципов, который вдалбливал в головы слушателям полицейской школы: объективно оценивать окружающую обстановку.
И вот теперь этот генеральный адвокат знает больше, чем он.
Председатель раскрыл книгу на странице, которую загнул адвокат, и, повышая голос, прочел:
– «Сегодня нам на выручку прибыл 103-й с несметным войском. Чтобы продлить себе жизнь и передать свои знания о мире людей, он обрел пол и превратился в королеву. И выглядит она неплохо, невзирая на все скитания, к тому же у нее на лбу сохранилась желтая отметина. Мы беседовали с нею с помощью машины – «Розеттского камня». 103-я и правда самая смышленая из муравьев. Она сумела убедить миллионы насекомых пойти за ней, чтобы встретиться с нами».
По залу разнесся шепот.
Председатель потер руки. С этими историями про говорящих муравьев он надеялся создать прецедент и даже войти в анналы юридического факультета как следственный судья, рассматривавший первое дело, в котором замешаны животные. Записывая что-то на листке бумаги, он уверенным голосом постановил:
– Приказываю доставить, как бишь ее…
– 103-ю, – подсказал генеральный адвокат.
– Ну конечно! Приказываю доставить 103-ю, муравьиную королеву. Полицейские, соблаговолите обеспечить ее привод в суд.
– Но как вы собираетесь его задержать? – спросил первый судья. – Муравья в лесу! Это все равно что искать иголку в стоге сена.
Поднялся Максимилиан.
– Позвольте мне заняться этим. Я тут кое-что придумал.
Председатель вздохнул:
– Боюсь, однако, мой коллега прав. Искать иголку в стоге сена…
– Это всего лишь вопрос техники, – уклончиво ответил комиссар. – Вам что, действительно хочется знать, как можно отыскать иголку в стоге сена? Надо просто поджечь его, а потом поворошить в куче золы магнитом.
На стене нарисовали две линии: одну – длиной двадцать пять сантиметров, а другую – длиной тридцать сантиметров. Поскольку линии были параллельные, тридцатисантиметровая выглядела явно длиннее. Профессор Эш спросил каждого участника опыта, какая линия длиннее, и шесть помощников неизменно отвечали: двадцатипятисантиметровая. Когда очередь дошла до непосредственного участника опыта, он в шестидесяти процентах случаев также утверждал, что двадцатипятисантиметровая линия длиннее.