Бернард Вербер – Муравьи (страница 22)
Но у 327-го и его спутников нет времени на раздумья. По всему подземелью раскатывается глухая дрожь.
Хромой, следивший за ними на порядочном расстоянии, вздыхает с облегчением! Уф, они ничего не обнаружили!..
В конце концов, поскольку мать с отцом так и не выбрались из подвала, Николя решился сообщить об этом полиции. Придя в комиссариат, изголодавшийся мальчонка с покрасневшими глазами принялся объяснять, что «его родители запропастились в подвале», – наверное, их съели крысы или муравьи. Двое изумленных полицейских отправились вслед за ним на улицу Сибаритов, в дом номер 3 с таинственным подвалом.
Тема: другой муравей того же вида и из того же выводка.
День первый: муравей дергает за ветку, толкает ее, кусает, но безуспешно.
День второй:
День третий: есть! он нашел способ, он немного дергает за ветку, просовывает брюшко в щель, надувает его, потом ослабляет хватку и проделывает все сызнова. Таким образом, он потихоньку, медленно вытаскивает ветку.
Вот так…
Тревога вызвана чрезвычайным происшествием. На братский город Ла-шола-Кан, расположенный к западу, напали легионы муравьев-карликов.
Выходит, они взялись за старое…
Теперь война неизбежна.
Уцелевшие лашолаканцы, которым удалось прорвать блокаду воинов Ши-га-Пу, рассказывают невероятные вещи. Судя по их сообщениям, произошло вот что: когда температура упала до 17 градусов, на главный вход в Ла-шола-Кан надвинулась длинная ветка акации. Она двигалась сама по себе, что было совсем уж невероятно. В один миг она вонзилась в отверстие и разрушила его… проворачиваясь!
Вперед выступили стражи, вознамерившиеся дать отпор неведомому врагу, но были разом уничтожены. После этого все затаились кто где и стали ждать, когда все успокоится, а разрушения прекратятся. Но не тут-то было.
Ветка снесла купол, словно какой-нибудь бутон розы, и принялась крутиться в проходах. Солдаты обстреливали ее, не жалея кислоты, но все без толку: они ничего не могли поделать с вредительницей.
Лашолаканцы пришли в ужас. И вдруг все прекратилось. Температура упала еще на пару градусов, и это дало им передышку, однако вскоре появились легионы карликов, и наступали они стремительно.
Развороченный братский город с трудом отразил первый натиск. Потери исчислялись уже десятками тысяч. В конце концов уцелевшие укрылись в чреве соснового пня, чтобы пережить осаду. Но долго они там не продержатся: у них не осталось провианта, а бои уже идут в артериях Запретного города.
Поскольку Ла-шола-Кан входит в состав Федерации, Бел-о-Кан и все находящиеся поблизости братские города обязаны прийти ему на выручку. Боевую тревогу объявляют еще до того, как усики белоканцев успевают дослушать первые сведения о трагедии до конца. Тут уж не до отдыха и не до восстановительных работ! Грянула первая весенняя война.
В то время как 327-й самец, 56-я самка и 103 683-й солдат стремглав взбираются вверх, преодолевая ярус за ярусом, в Городе царит переполох.
Кормилицы перетаскивают яйца, личинок и куколок вниз – на 43-й ярус. Доильщики тлей перемещают поголовье этих зеленых букашек в глубокие подземные загоны. Жнецы делят провизию на отдельные порции, заготавливая боевые пайки. В стане воинских каст стрелки загружают в брюшки кислоту под завязку. Муравьи-стилеты затачивают челюсти. Наемники собираются в легионы. Половые особи запираются в своих камерах.
Впрочем, наступать прямо сейчас невозможно – слишком холодно. Но завтра утром, с первыми лучами солнца, война полыхнет с новой силой.
Между тем на самом верху, на куполе, заделываются отверстия, предназначенные для терморегуляции. Город Бел-о-Кан наглухо закрывается, прячет когти и стискивает челюсти. Он готов кусать и жалить.
Более крупный из двух полицейских обнял мальчонку за плечи.
– Так ты уверен? Они все еще там?
Выбившийся из сил Николя молча высвободился. Инспектор Гален склонился нал лестницей и громко позвал:
– Эй!
Получилось смешно. Ему ответило только эхо.
– Похоже, там действительно очень глубоко, – заметил он. – Так, запросто, и не спустишься, понадобится специальное оборудование!
Комиссар Билсхейм с озабоченным видом приложил мясистый палец к губам.
– Само собой. Само собой.
– Пойду схожу за пожарными, – вызвался инспектор Гален.
– Валяй, а я пока опрошу малыша.
Комиссар указал на расплавленный замок:
– Это твоя мама сделала?
– Да.
– Она у тебя смышленая, как я погляжу. Насколько мне известно, не каждая женщина сумеет вскрыть бронированную дверь с помощью газового резака… Мало кто из них и раковину-то на кухне прочистить сможет.
Николя было не до шуток.
– Она собиралась искать папу.
– Да-да, прости… И сколько они уже там сидят?
– Два дня.
Билсхейм почесал нос.
– Зачем же твой отец туда полез, знаешь?
– Сперва он хотел найти собаку. А после – даже не знаю зачем. Он накупил кучу всяких железок и снес их вниз. Потом накупил уйму книжек про муравьев.
– Про муравьев? Разумеется, разумеется. – Комиссар Билсхейм, очевидно, сбитый с толку, лишь покачал головой и снова прошептал: – Разумеется, разумеется.
Дело принимало не лучший оборот. Комиссар не мог ухватиться за его суть. Ему было не впервой заниматься «особыми» случаями, можно даже сказать, он постоянно получал безнадежные дела. И все из-за одного из его основных талантов: на дураков он производил впечатление человека, который понимает их с полуслова.
То был врожденный дар. Когда Билсхейм был еще совсем мальчишкой, одноклассники обращались к нему, желая поделиться своими бредовыми фантазиями, и он с понимающим видом потряхивал головой, глядя в упор на собеседника, и всякий раз повторял: «Разумеется…» Это всегда срабатывало. Люди осложняют себе жизнь, придумывая всякие заумные слова и любезности, чтобы произвести впечатление на собеседника и понравиться ему; а Билсхейм заметил, что для этого и одного слова «разумеется» вполне достаточно. Вот вам еще одна раскрытая тайна межличностного общения.
В результате, что было очень занятно, юный Билсхейм, известный молчун, снискал себе в школе славу непревзойденного трибуна. Его даже просили читать поздравительные речи по случаю окончания учебного года.
Билсхейм мог бы стать психиатром, но мундир производил на него поистине неизгладимое впечатление. И на его фоне простая белая рубашка казалась совсем уж невзрачной. В нашем безумном мире полицейские и военные казались ему кем-то вроде знаменосцев, шагавших во главе отряда людей «здравомыслящих». Поскольку, даже прикидываясь, будто он понимает их с полуслова, Билсхейм презирал всех этих… дураков! Но больше всего ему досаждали людишки в метро, громко сокрушавшиеся по поводу своих бед и неудач, от которых им очень хотелось бы избавиться.
Когда Билсхейм поступил на службу в полицию, его дар быстро подметило начальство. И на него стали неизменно спихивать все потенциальные «висяки». По большей части многие из них так и оставались нераскрытыми, но, как бы там ни было, он брался за них, и на том спасибо.
– А еще спички!
– При чем тут спички?
– Из шести спичек нужно сложить четыре треугольника, если хочешь найти разгадку.
– Какую еще разгадку?
– Новый способ мышления. Другую логику, как говорил папа.
– Разумеется.
Тут мальчонка не выдержал:
– Ничего не «разумеется»! Попробуйте догадаться и сложить эти четыре треугольника. Муравьи, дядюшка Эдмонд, спички – определенно все это как-то связано.
– Дядюшка Эдмонд? Что еще за дядюшка Эдмонд?
Николя оживился:
– Это он написал «Энциклопедию относительного и абсолютного знания». Но он умер. Может, из-за крыс. Крысы загрызли насмерть и Уарзазата.
Комиссар Билсхейм вздохнул. С ума сойти! Кем станет этот малыш, когда повзрослеет? По меньшей мере пьянчугой. Наконец подоспел инспектор Гален с пожарными. Билсхейм посмотрел на него с гордостью. Ну и силен этот Гален! Даже слишком. Истории со всякими чокнутыми вызывали у него живейший интерес. Чем сомнительнее было дело, тем охотнее он за него брался.
Смышленый Билсхейм и ретивый Гален на пару официально представляли собой бригаду «специалистов по делам об умалишенных, которыми больше никто не хотел заниматься». Им уже поручали расследовать дела о «старушке, которую сожрали ее собственные кошки», о «проститутке, которая душила клиентов языком», а также дело о «мясниках-потрошителях».
– Ладно, – сказал Гален, – оставайтесь здесь, шеф, а мы полезем вниз и поднимем их на надувных носилках.
Мать, находившаяся в брачных покоях, перестала откладывать яйца. Она вскидывает единственный усик и требует оставить ее одну. Прислужницы исчезают.
Бело-киу-киуни, живая родительница, встревожена.