Бернард Корнуэлл – Убийца Шарпа (страница 49)

— Его батальон входил в состав корпуса Делоне, — добавил Фокс, — и, насколько я понимаю, он взял несколько человек, чтобы помочь вдове в поместье. Они промышляют контрабандой вина, а не пытаются развязать новую войну.

— Тогда зачем стрелять в полковника Шарпа? — спросил герцог.

— У полковника Шарпа, Ваша светлость, имеется талант доводить людей до белого каления. Я приказал ему следить за Ланье, и подозреваю, что Ланье это не пришлось по душе.

— Вы согласны с этим утверждением, Шарп?

— Я считаю Ланье опасным человеком, Ваша светлость, и пока он в городе, за ним следует присматривать.

— Тогда пусть пруссаки его и злят, — решил герцог. — Пусть следят за ним. У нас есть дела поважнее.

— Музей Наполеона? — с готовностью спросил Фокс.

— Именно, Лувр. Это ваша зона ответственности, Фокс?

— Так точно, Ваша светлость.

— И, если мы его вычистим до дна, это наверняка вызовет недовольство?

— Я в этом не сомневаюсь, Ваша светлость.

— Тем не менее, министерство иностранных дел настаивает, что это должно быть сделано. — Герцог сурово взглянул на Шарпа. — Слушайте приказ, Шарп. Принимайте вновь командование своим батальоном и окажите содействие мистеру Фоксу. Вы будете поддерживать порядок в Лувре.

— В Лувре, Ваша светлость?

— Эти проклятые французы, — прорычал герцог, — украли половину картин Европы и развесили их в Лувре, который они упорно именуют Музеем Наполеона. По условиям договора с союзниками мы обязаны вернуть эти полотна их законным владельцам. Ваши люди останутся в Булонском лесу, но вы будете приводить их в Лувр каждый день, от рассвета до заката, и следить за порядком. Несомненно, будут протесты, возможно, даже попытки нам помешать, но ваш батальон должен обеспечить порядок.

— Слушаюсь, Ваша светлость, но... — Шарп осекся.

— Но? — холодно осведомился герцог.

— Если нам предстоит охранять это место, сэр, не проще ли было бы разместить людей прямо там?

Герцог скривился.

— Парижане, Шарп, считают Лувр храмом высших достижений человечества. Если я расквартирую батальон «красных мундиров» в их чертовом храме, они будут оскорблены, а мы делаем всё возможное, чтобы не волновать без нужды горожан. Так что постарайтесь не развязать войну, Шарп. Если потребуется, отвешивайте подзатыльники, но я не хочу, чтобы улицы Парижа залило кровью.

— Я понимаю, Ваша светлость.

— Понимаете ли вы, Шарп? — Тон герцога стал откровенно недружелюбным. — Вы вообще знаете, что такое порядок?

— Надеюсь, что так, Ваша светлость.

— Угрозы выпороть майора Морриса отнюдь не способствуют поддержанию порядка, Шарп.

— Нет, сэр. — Шарп теперь стоял по стойке «смирно», глядя чуть выше головы герцога.

— Вы действительно обещали его выпороть?

— Обещал, Ваша светлость.

— Вы этого не сделаете, это приказ. Вам ясно?

— Разумеется, Ваша светлость.

— Если можно пороть майоров, то полковников можно и вешать, а я добьюсь порядка! — Герцог явно разозлился. — Соблюдайте дисциплину! Никакого воровства, никакого насилия, никаких провокаций! Мы не дадим парижанам ни единого повода для бунта!

— Кроме разграбления Лувра, — пробормотал Фокс.

— И что же вы предлагаете, Фокс? — резко спросил герцог.

— Сделать так, чтобы театры снова открылись, — ответил Фокс, — снизить пошлину на вино и начать ввоз товаров, по которым парижане так соскучились. И начать следует с кофе.

— Мы не гражданская власть, но мы на них надавим. Видит Бог, надавим. А теперь, ступайте!

Шарп последовал за Фоксом из комнаты в холл, где высокий мужчина остановился.

— Нам кофе не оставили! — пожаловался он. — Но, по крайней мере, мы можем приступить к очистке Музея Наполеона. Вы там бывали, разумеется?

— Нет, — ответил Шарп, забирая свою винтовку у капрала, стоявшего на дверях.

— Боже правый, Шарп, сколько вы уже в Париже? По меньшей мере неделю, и до сих пор не посетили величайшее собрание произведений искусства в Европе?

— Как-то вылетело из головы, Фокс.

— Что ж, пойдём прямо сейчас. — Фокс зашагал по саду к воротам и свернул на тропинку, ведущую к югу. Шарп последовал за ним, но, поравнявшись с домом вдовствующей графини, окликнул Патрика Харпера.

— Присоединяйся к нам, Пэт! Мы идём приобщаться к искусству.

— Какая радость, — проворчал Харпер, поудобнее перехватывая свое залповое ружье.

— Оно вам не понадобится! — настаивал Фокс.

— Я никогда с ним не расстаюсь, сэр, — ответил Харпер. — Уж больно много в этом городишке лягушатников.

Они пошли вдоль реки на восток, миновали Елисейский дворец, сады Тюильри и вышли к Лувру.

— Когда-то это была крепость, — пояснил Фокс, — затем дворец, а теперь тут музей.

— Музей Наполеона, — прочел Шарп надпись на стене.

— Скоро мы это исправим.

Они поднялись по ступеням к величественному портику, и Фокс уверенно повел их вглубь музея, но внезапно замер перед одной из статуй.

— Разве это не божественно? — благоговейно прошептал он. Статуя изображала сидящую женщину и маленького сына, стоящего у её колен. Лицо женщины было удлиненным и печальным.

— Похоже на мамашу с сыном, — заметил Харпер. — Жаль, на одежку парню у неё денег не хватило.

Фокс проигнорировал реплику.

— Это, — произнес он, — «Мадонна с младенцем» работы Микеланджело.

— Кого? — не понял Шарп.

— Микеланджело. Вы ведь наверняка о нем слышали?

— Никогда, — отрезал Шарп.

— А я слышал, — с гордостью вставил Харпер.

— Молодец, — воодушевился Фокс.

— И кто он такой? — спросил Шарп.

— Да вы должны его помнить! — воскликнул Харпер. — Испанский паренек, вступил во второй батальон стрелков после Талаверы. Мигель Анжело.

— Это Мигель такую красоту сделал? — Шарп уставился на статую. — Черт побери! Стрелком он был отменным, это я помню.

— Бедняге пустили кишки при Саламанке, — продолжал Харпер, — там он и преставился. Но, видит Бог, он здорово управлялся с резцом!

— Микеланджело, — терпеливо пояснил Фокс, — был итальянским гением эпохи Возрождения. Он расписал потолок Сикстинской капеллы.

— Значит, это не наш паренёк, сэр? — осведомился Харпер.

— Не ваш, сержант. И эту статую нам придется вернуть. Её украли из церкви в королевстве Нидерланды.

Он зашагал дальше, на ходу делая пометки в блокноте и восторженно окликая Шарпа. Имена ничего не говорили Ричарду. Караваджо, Тициан, Рубенс... Но Фокс приходил во всё большее возбуждение.