Бернард Корнуэлл – Негодяй (страница 7)

– Почему оно выставлено на продажу? – спросил я.

– Владелец оставил его здесь прошлой зимой. Понимаешь, зимние тарифы в Тунисе ниже, чем во Франции. Но он заболел и был вынужден продать судно.

Шафик поднял руку, приветствуя двух молодых людей, сидевших в кокпите судна под белым полотняным навесом, закрепленным на гике[5]. Он заговорил с ними по-арабски, указывая на меня, и они коротко отвечали ему. Мне были знакомы такие ребята – это головорезы, завербованные в палестинских лагерях беженцев, обученные убивать; их вооружали, обеспечивали женщинами, и они строили из себя героев перед своим народом в изгнании.

– Кто-то из них Халил? – спросил я.

– Это его телохранители, – ответил Шафик шепотом.

Он подобострастно улыбнулся охранникам, когда те жестом показали, что мы можем подняться на борт. Пока один из них стоял на страже, другой быстро ощупал нас руками, чтобы убедиться, что мы не вооружены. Если кто-нибудь на европейских яхтах и видел эту процедуру бесцеремонного обыска, то не подал виду: несмотря на внешний европеизм Туниса, это все же мусульманская страна и лучше не замечать ее варварских обычаев и привычек. Один из телохранителей взял мою сумку и показал дорогу в главную кают-компанию.

– Веди себя прилично, Пол! – напутствовал меня Шафик. – Пожалуйста!

Я спустился вниз по крутому трапу. Справа находился стол с картами и навигационными приборами, слева – камбуз, а прямо передо мной – просторный салон с комфортабельными диванами и книжными полками. В салоне было очень темно после яркого солнечного света снаружи, но все же я увидел молодого мужчину, развалившегося на дальнем диване. На первый взгляд он показался мне ничуть не солиднее, чем те два субъекта в кокпите, и я подумал было, что это еще один телохранитель, а хозяин, возможно, находится в спальной каюте, но тут он снял темные очки и, опершись локтями на столешницу, представился:

– Я – Халил.

– А я Шэннен, – ответил я.

– Садитесь.

Это был скорее приказ, чем приглашение. Позади меня захлопнулась дверца и лязгнул засов люка – я оказался заперт в чреве «Корсара» наедине с человеком по имени Халил. В салоне было душно и влажно и сильно воняло падалью. Я сел на ларь по штирборту[6].

Глаза мои постепенно привыкали к полутьме, но я все еще не замечал ничего особенного в этом человеке, внушавшем Шафику такой страх. Халилу, по-видимому, было лет тридцать пять, у него было смуглое, ничем не примечательное лицо, зачесанные назад густые черные волосы. Единственное, что его отличало, – это редкие усы, как у джазиста сороковых годов. На нем была белая рубашка без галстука и черный костюм. Он был крепкого крестьянского телосложения; лежавшая на столе левая ладонь – короткопалая, пальцы – с квадратными ногтями. В пепельнице лежала дымящаяся сигарета, рядом – пачка «Кэмел» и дорогая золотая зажигалка.

– Владелец судна хочет получить за него шестьсот пятьдесят тысяч французских франков, – сообщил Халил без всяких вступлений, – стоит это судно таких денег?

– Если оно в хорошем состоянии, – сказал я, – то стоит.

– Это не деловое судно.

Халил взял правой рукой сигарету, затянулся и положил ее обратно в пепельницу. Я заметил, что рука его сильно дрожит и дымок сигареты колеблется.

– Что значит – не деловое? – переспросил я.

Взгляд его темных глаз обратился ко мне, и тут я понял причину нервозности Шафика – в пустых глазах этого человека таилось что-то змеиное.

– Все суда, Шэннен, – стал он меня поучать, – должны служить благородным целям. На них можно ходить за рыбой, перевозить товары, они могут быть площадками для артиллерийских орудий. Только легкомысленные люди могут строить суда просто для собственного удовольствия. – У него был глухой голос, и это придавало его словам особую властность. – Вы полагаете, такое несерьезное судно может стоить шестьсот пятьдесят тысяч?

– Я думаю, оно стоит больше.

– Я предлагаю шестьсот тысяч, – произнес он резко.

Но почему, подумал я, цену предлагает он, а не ИРА? Брендан Флинн утверждал, что перевозку золота берут на себя ирландцы, а этот человек говорит о стоимости «Корсара» так, будто собирается оплачивать его из собственного кармана, а не из средств ИРА.

– Вы бы лучше повременили с оценкой, пока я не осмотрю судно, – сказал я ему, – я хочу поднять его из воды и осмотреть днище.

С таким же успехом я мог бы и не говорить вовсе – Халил не обратил на мои слова ни малейшего внимания.

– Его уже осматривали, – заметил он, – и признали, что оно пригодно для поездки. Его длина – тринадцать с половиной метров, ширина – четыре метра с четвертью и осадка под водой – метр и три четверти. Свинцовый киль весит 3500 килограммов. Что еще вам нужно знать?

– Много чего, – ответил я и отметил для себя, что строители предусмотрительно перегрузили яхту балластом.

– У нас нет времени заниматься мелочами.

Халил говорил спокойно, но с какой-то угрозой в голосе. Я хотел было возразить, но странным образом у меня возникло четкое ощущение, что любая попытка противоречить этому человеку мгновенно вызовет сокрушительный отпор. Он держался очень уверенно, и, хотя по его замечаниям было ясно, что он ничего не понимает в судах, тем не менее его суждения о ходовых качествах «Корсара» были непреложны и окончательны. Однако следующий вопрос показал, что он все же нуждается в моих экспертных оценках.

– Сколько времени вам понадобится, чтобы пересечь океан на этом судне?

– Если отправляться отсюда?

Он помедлил, не желая уточнять.

– Приблизительно.

– А куда держать курс?

Опять заминка.

– Судно должно быть доставлено в Майами.

А там, подумал я, доставивший судно шкипер будет убит, и еще один неопознанный труп спишут на счет борьбы вокруг наркотиков.

– На какое время года намечен рейс? – спросил я.

– Это не имеет значения, – пренебрежительно сказал Халил.

На самом деле это было чрезвычайно важное обстоятельство. Переход через Атлантику до наступления сезона пассатов отнял бы гораздо больше времени, чем после Нового года. Но я уже понял, этот человек не считается с мелочами, и поэтому сказал наугад:

– Три месяца.

– Так долго?

Он был неприятно удивлен и, поскольку я не стал менять своего мнения, нахмурился.

– А почему бы не воспользоваться двигателем? Разве нельзя взять на борт дополнительное горючее и идти на моторе?

– Скорость такого судна зависит от его осадки[7].

Я не стал вдаваться в детали и предложил иной вариант:

– А почему бы вам не купить большую моторную яхту? Тогда можно было бы проделать этот путь гораздо быстрее.

Он ничего не ответил, только поднес сигарету к губам, и тут я увидел, что пальцы его правой руки искалечены – по-видимому, рука была когда-то сильно повреждена. Рука дрожала так сильно, что он с трудом вставил сигарету в рот. Волны плескались о борт «Корсара», и отраженный солнечный свет, проникая через иллюминаторы, бросал на потолок салона колеблющиеся блики. Я вспотел, тогда как Халил, казалось, вовсе не ощущал жары и сырой затхлости внутри корабля. Он опустил руку с дрожащей сигаретой. Я полагал, что он обдумывает мое предложение об использовании для перевозки золота моторной яхты, но он внезапно сменил тему разговора и спросил, думаю ли я, что Америка будет сражаться за освобождение Кувейта. Это был странный вопрос, но я кивнул и ответил, да, уверен, Америка будет воевать.

– Надеюсь, так оно и будет, – сказал Халил, – очень надеюсь.

Он говорил сдержанно, но я почувствовал, как страстно этот человек желает устроить грандиозную победу арабов в пустыне. По этой ли причине он задал мне этот вопрос или просто чтобы удовлетворить собственное любопытство? Или это каким-то образом было связано с судном, со сделанным предложением и с ракетой «Стингер» в складском помещении в Майами? Эти вопросы я не осмелился ему задать. Истинная суть этой операции, я думаю, обнаружится не сразу.

Халила, по-видимому, беспокоила мысль, что Америка не даст иракской армии возможности утвердить свою бессмертную славу. Он вдруг вытащил из кармана пиджака сложенный газетный лист.

– Ваши политики уже пытаются спастись от ужасов поражения, – сказал он. – Смотрите сами!

Он перебросил газетную вырезку через стол. Это была свежая передовая статья из «Нью-Йорк таймс», где говорилось, что член Палаты представителей Томас О'Шонесси Третий внес в Конгресс законопроект, согласно которому должно быть запрещено использование американских вооруженных сил в районе Персидского залива в течение года. В статье цитировались высказывания О'Шонесси, где он советовал испробовать экономические санкции, прежде чем применять силу.

– Видите! – произнес Халил насмешливо. – Даже ваши законодатели хотят мира. Они боятся, Шэннен.

Я покачал головой.

– Знаете, как называют О'Шонесси в Бостоне? Его зовут Томми Третий. О нем говорят, что он слишком глуп, чтобы сделать карьеру, но слишком богат, чтобы потерпеть фиаско. Это кретин, Халил. Он попал в Конгресс только потому, что его папаша страшно богат.

Томасу О'Шонесси Третьему еще не было тридцати лет, а заседал он в Конгрессе уже второй срок. Майкл Эрли принадлежал к штабу О'Шонесси и помогал конгрессмену завоевывать у жителей Бостона симпатии к ИРА. Я подозревал, что Майкл был инициатором одной из прежних кампаний Томми, когда было выдвинуто требование, чтобы британское правительство соблюдало Женевскую конвенцию при обращении с попавшими в плен членами ИРА. Эта кампания провалилась и вызвала всеобщий смех, потому что выяснилось – Женевская конвенция позволяла воюющим сторонам расстреливать солдат противника, захваченных в план в гражданской одежде. Это означало, что предложенный Томми законопроект, будь он принят, обеспечил бы англичанам санкцию Америки на убийство любого взятого в плен боевика ИРА. В действительности это предложение никто никогда не принимал всерьез, оно лишь показало избирателям Томми, что если с сердцем у него все в порядке, то мозгов ему сильно не хватает.