Бернард Корнуэлл – Король зимы (страница 73)

– И все же, – печально произнес Артур, – я чаще, чем кто-либо, нарушаю свои клятвы. Я нарушил клятву, данную Бану, нарушил клятву, данную Кайнвин. Бедняжка Кайнвин.

И это мы слышали впервые. Прежде Артур не выказывал так открыто сожаление о разорванной помолвке.

– Может, стоит предупредить их? – тихо проговорил Артур.

– И потерять наших заложников? – жестко спросил Саграмор.

Артур покачал головой:

– Я поменяюсь с Балином и Ланвалем.

Раскаяние Артура, метание его души между совестью и долгом было так велико, что он готов был решить этот спор ценой собственной жизни.

– Мерлин бы посмеялся надо мной, – сказал он.

– Да, – согласился я, – посмеялся бы.

Совесть Мерлина, если она вообще существовала, была лишь шуткой богов. Совесть Артура была его тяжкой ношей.

Сейчас, стоя в тени дуба, он скользил взглядом по мшистой лужайке. День съедали сумерки, и казалось, разум Артура погружался во мрак сомнений. Неужто он действительно собирался все бросить? Отправиться к Элле и заплатить своей жизнью за жизни людей из Ратэ? Так, в молчании, протекли долгие мгновения. Потом волна честолюбия захлестнула отчаяние, словно прилив, скрывающий бледные пески Инис-Требса.

– Сотни лет назад, – медленно проговорил он, – на этой земле был мир. Была на ней и справедливость. Человек мог расчищать землю, твердо зная, что его внуки будут жить и возделывать ее. Но эти внуки мертвы, убиты саксами или своими же сородичами. Если мы ничего не сделаем, хаос и смерть будут шириться, пока не останется никого, кроме обнаглевших саксов и их грязных колдунов. Горфиддид, стоит ему победить, разорит Думнонию, но, если будет наш верх, я обниму Повис как брата. Мне ненавистно то, что мы творим, но это единственный путь остановить безумие. – Он поднял взгляд. – Мы все трое посвящены Митре, поэтому я при вас даю клятву Митре идти до конца.

Мы молчали. Артур, только что с ненавистью говоривший об опутавших его клятвенных сетях, связывал себя новой клятвой.

– Возьми камень, Дерфель, – приказал он.

Я ногой выковырнул из мягкой земли камень, обтер его и под диктовку Артура острием клинка выцарапал на нем имя Эллы. Артур своим мечом вырыл глубокую яму у подножия дуба.

– Клянусь, – отчетливо произнес он, – если выживу в битве с Горфиддидом, отомстить за невинные души, которые я осудил на смерть, отдав Элле Ратэ. Я убью Эллу. Я уничтожу его людей. Я скормлю их воронам и отдам все награбленные ими богатства детям из Ратэ. Вы двое – мои свидетели и, если я не сдержу своей клятвы, оба свободны от всего, что связывает вас со мной, от всего, в чем вы поклялись мне.

Он бросил камень в яму, и мы все вместе ногами притоптали землю.

– Пусть боги простят меня, – сказал Артур, – за смерти, которые я только что накликал.

И мы отправились за новыми смертями.

Глава 3

Мы шли в Гвент через Кориниум. Здесь до сих пор жила Эйллеанн. Артур не преминул повидать своих сыновей, но с Эйллеанн встретиться не захотел, опасаясь, что слухи об этом дойдут до Гвиневеры. Однако меня послал к ней с подарками. Эйллеанн приняла меня благосклонно, но раздраженно пожала плечами, увидев скромный дар Артура – маленькую серебряную брошь, изображавшую зверя, очень похожего на зайца, только с более короткими задними лапами и ушами. Брошь Артур взял из сокровищ Сэнсама, честно возместив ее стоимость монетами из собственного кошелька.

– Он сожалеет, что ничего лучше не мог тебе послать, – сказал я, – но, увы, нам пришлось отдать саксам все наши драгоценности.

– Было время, – горько возразила она, – когда его подарки шли от любви, а не от чувства вины. – Эйллеанн все еще оставалась поразительной женщиной, хотя волосы ее уже тронула седина, а глаза затуманились смирением. Она вертела в руках странного серебряного зверька. – Как ты думаешь, что это? – спросила она. – Заяц? Кошка?

– Саграмор говорит, что зверь называется кроликом. Он видел их в некой земле Каппадокии.

– Не стоит верить всему, что рассказывает Саграмор, – усмехнулась Эйллеанн, прикалывая брошь к платью. – Драгоценностей у меня не меньше, чем у королевы, – добавила она, ведя меня в небольшой внутренний двор своего римского дома, – но я все еще рабыня.

– Артур не освободил тебя? – удивился я.

– Он опасается, что я тут же отправлюсь назад, в Арморику. Или в Ирландию. И увезу с собой близнецов. – Она пожала плечами. – В тот день, когда мальчики станут совершеннолетними, Артур даст мне свободу. И знаешь, что я сделаю? Останусь здесь.

Мы сели в тени виноградных лоз.

– Ты стал совсем взрослым, – сказала она, наливая мне из плетеной фляги светлое, цвета соломы, вино. – Я слышала, Линет покинула тебя? – как бы невзначай спросила она, протягивая мне наполненный вином рог.

– Скорее мы оба покинули друг друга.

– До меня дошло, что она сейчас жрица Исиды, – насмешливо проговорила Эйллеанн. – О Дурноварии говорят такое, что я боюсь поверить и половине из того, что слышу.

– Например, чему? – спросил я.

– Если ты не знаешь, Дерфель, то лучше тебе и впредь оставаться в неведении. – Она отхлебнула вина и скривилась от его кислоты. – И Артуру тоже. Не любит он плохих новостей, ему подавай только хорошие. Он даже умудряется в своих близнецах находить что-то хорошее.

Мне было странно слышать от матери такие слова о собственных детях.

– Уверен, что они хорошие ребята, – сказал я.

Она посмотрела на меня с насмешкой:

– Мальчики, Дерфель, не стали лучше, а хорошими они никогда не были. Они злятся на своего отца. Им хочется быть принцами, они и ведут себя как принцы. Нет ни одной злой выходки, которая обошлась бы без их участия. А когда я пытаюсь их остановить, они называют меня шлюхой. – Она раскрошила кусочек печенья и кинула горсть крошек воробьям. Потом стала расспрашивать о наших военных делах и неожиданно выпалила: – Ты не можешь взять Амхара и Лохольта с собой? Может быть, из них получатся неплохие солдаты?

– Артур, по-моему, так не думает. Он считает, что они еще малы, – сказал я.

– Он вообще о них не думает. Только деньги посылает. Да вот это. – Она дотронулась до броши. – Христиане в городе поговаривают, что Артур обречен.

– Еще нет, леди.

– Его недооценивают, Дерфель. Люди слышат его речи о справедливости, внимают его добрым словам, но никто, даже ты, не знает, какой огонь пылает внутри его.

– И какой?

– Честолюбие, – просто сказала она. – Его душа как повозка, в которую впряжены две лошади – честолюбие и совесть, и каждая тянет в свою сторону. Но он сильный и умный, Дерфель. – Она печально улыбнулась. – Когда кажется, что он обречен, когда все мрачно и безнадежно, тут он всех вас и удивит. Я видела такое раньше. Он выиграет, но потом лошадь-совесть потянет назад, и Артур совершит свою обычную ошибку – простит врагов.

– Это плохо?

– Мы, ирландцы, знаем одно: прощенный враг остается врагом, с которым придется сражаться вновь и вновь. Артур верит, что в людях, даже самых худших из них, пусть глубоко, но запрятано добро. Вот почему он никогда не достигнет мира. Да, он жаждет мира, он только и говорит о мире, но его доверчивая душа – причина того, что у него всегда будут враги. Разве что Гвиневера сможет добавить кремня в его размягченную душу. А она может. Ты знаешь, кого она мне напоминает?

– Не знал, что ты с ней встречалась, – поразился я.

– Мало того, я никогда не видела и той, кого она мне напомнила. Зато я кое-что слыхала и очень хорошо знаю Артура. Она похожа на его мать. Такая же сильная и упорная. И Артур сделает для нее все.

– Даже поступившись своей совестью?

Эйллеанн улыбнулась:

– Запомни, Дерфель, есть женщины, которые требуют от мужчины непомерных жертв. Чем больше мужчина платит за ее любовь, тем выше ценит себя женщина. А Гвиневера, подозреваю, дама, которая ценит себя очень высоко. Так и должно быть. Все мы должны ценить себя. – Она вдруг опечалилась и поднялась со скамейки. – Скажи ему о моей любви, Дерфель, – тихо проговорила она, направляясь назад, в дом. – И пожалуйста, попроси взять сыновей на войну.

Но Артур не стал даже толковать об этом.

– Дадим им еще один год, – ответил он, когда мы встретились следующим утром. Накануне он обедал с близнецами и оделил их небольшими подарками, но все заметили, какой неприязнью Амхар и Лохольт отвечали на любовь своего отца. Артур тоже заметил это и был необычно строг и сух. – У детей, рожденных от матери, на которой не женились, – заговорил он после длительного молчания, – разорванные души.

– А твоя душа, лорд? – мягко спросил я.

– Я латаю ее каждое утро, Дерфель, лоскут за лоскутом. – Он вздохнул. – Надо дать время Амхару и Лохольту обрести ясность и спокойствие, но только боги знают, хватит ли у меня души и на них. Через четыре или пять месяцев я снова стану отцом. Если доживу, – мрачно добавил он.

Значит, Линет говорила правду и Гвиневера действительно беременна!

– Счастлив за тебя, лорд, – сказал я, хотя, памятуя слова Линет, не был уверен, что Гвиневера также счастлива.

– А я счастлив и за Гвиневеру, – радостно рассмеялся Артур, чье мрачное настроение в одно мгновение улетучилось. – Через десять лет Мордред сможет занять свой трон, а мы с Гвиневерой удалимся в какое-нибудь уединенное местечко, чтобы спокойно выращивать скот, пестовать детей и свиней. Вот тогда я буду по-настоящему счастлив! Запрягу Лламрей в крестьянскую телегу, а Экскалибуром стану погонять волов, тянущих плуг.