Бернард Корнуэлл – Король зимы (страница 43)

Эти последние слова, обращенные как бы ко мне, были сказаны достаточно громко, чтобы их услышала дюжина христиан, трудившихся над возведением новой церкви. Одни из них укладывали камни, другие обтесывали дверные косяки, остальные разбирали старые стены на строительный материал для возводимого здания.

– Если вам так уж надо устроить лачугу для вашего плотника, – повысила голос Гвиневера, – почему бы просто не вселиться в старое здание? Этот же вопрос я задала Сэнсаму, но он твердит, что его драгоценные христиане, видишь ли, не могут дышать тем же воздухом, какой вдыхали язычники. И ради этого они рушат изысканное старое и возводят новое уродливое здание из обломков! – Она плюнула в пыль, чтобы отвратить от себя зло. – Он говорит, что церковь строят для Мордреда! Ты можешь в это поверить? Он намеревается из калеки-ребенка сделать нытика-христианина и сооружает это уродство, чтобы здесь совершить свое гнусное дело.

– Дорогая леди! – Епископ Сэнсам неожиданно появился из-за возводимой стены, которая и впрямь была сложена кое-как и выглядела уродливой по сравнению с аккуратной кладкой римского храма. Сэнсам был в черном одеянии, которое, как и его волосы, стало белым от каменной пыли. – Ты оказываешь нам великую честь своим милостивым присутствием, высокородная леди, – говорил он, низко кланяясь.

– Ни милости, ни чести, червь! – надменно произнесла Гвиневера. – Я пришла показать Дерфелю, какое разорение ты здесь устроил. Как ты смеешь строить это здесь? – Она метнула руку в сторону возводимой церкви. – Ваша постройка некраше коровьего навеса!

– Наш возлюбленный Господь явился на свет в хлеву, леди, и я рад, что наша скромная церковь напоминает вам его.

Он опять поклонился ей. Несколько каменщиков собрались поодаль и затянули одну из своих святых песен, желая очиститься от гибельной близости с язычниками.

– И песни ваши звучат как скотское мычание, – брезгливо поморщилась Гвиневера. Она оттолкнула священника и прошла мимо него к деревянной хижине, притулившейся у каменной стены дома Набура. Собак принцесса спустила с поводка, и они засновали по стройке. – Где та статуя, Сэнсам? – кинула она через плечо, открывая ногой скрипучую дверь хижины.

– Я пытался сохранить статую для тебя, милостивая леди, но, увы, Господь повелел расплавить ее. На нужды бедных.

Она гневно развернулась и уставилась на епископа.

– Бронза? Какая польза бедным от бронзы? Они ее едят? – Гвиневера посмотрела на меня. – Статуя Меркурия, Дерфель, размером с высокого человека и великолепно исполненная. Красивая! Римская работа, а не рукоделие бриттов. Но теперь она исчезла навсегда, расплавленная в христианской печи, потому что твои люди, – она с отвращением поглядела на Сэнсама, – твои люди не выносят красоты. Вы боитесь ее. Вы подобны бессмысленным личинкам, подтачивающим дерево и даже не понимающим, что творят.

Она нырнула в хижину, куда Сэнсам, наверное, сваливал все ценное, что находил в римском храме. Гвиневера вновь возникла в двери с маленькой каменной статуэткой, которую сунула в руки одному из стражников.

– Немного, – разочарованно произнесла она, – но, по крайней мере, хоть это спасено от личинки-плотника, рожденного под коровьим навесом.

Сэнсам, продолжавший, несмотря на все ее оскорбления, улыбаться, принялся выспрашивать у меня, как идут бои на севере.

– Мы выигрываем. Медленно, но выигрываем, – сказал я.

– Передай моему лорду, принцу Артуру, что я молюсь за него.

– Молись за его врагов, жаба, – зло прошипела Гвиневера, – и, может быть, мы победим быстрее. – Она взглянула на двух своих собак, которые мочились на стены новой церкви. – В прошлом месяце Кадви совершил набег на наши земли, – сказала она мне, – и подошел совсем близко.

– Благодарение Богу, нас пощадили, – вмешался епископ Сэнсам.

– Но не благодаря тебе, жалкий червь, – гневно произнесла Гвиневера. – Христиане разбежались. Подхватили полы своих плащей и умчались подальше на восток. А Ланваль с оставшимися, слава богам, отбросил Кадви. – Она плюнула в сторону новой церкви. – Придет время, Дерфель, – уверенно сказала она, – и мы избавимся от всех врагов. А когда это произойдет, я снесу этот коровий навес и построю храм, подходящий для настоящего бога.

– Для Исиды? – ехидно спросил Сэнсам.

– Остерегись, жаба, – предупредила его Гвиневера, – потому что моя богиня как-нибудь ночью может взять твою душу себе на потеху. Хотя вряд ли твоя жалкая душонка кому-нибудь и на что-нибудь сгодится. Идем, Дерфель.

Она подхватила поводки своих шотландских борзых, и мы зашагали назад вверх по холму. Гвиневера тряслась от гнева.

– Ты видел, что он делает? Разрушает старое! Почему? Да только тогда он и сможет подсунуть нам свою уродливую, некрасивую веру. Почему он не может оставить в покое все прежнее? Нам ведь все равно, если какие-то дуралеи хотят поклоняться плотнику, тогда почему его заботит, кому поклоняемся мы? Чем больше богов, тем лучше, вот что я тебе скажу. Зачем оскорблять одних богов, чтобы возвеличивать других, своих собственных? Нет в этом никакого смысла.

– Кто такая Исида? – спросил я, когда мы подошли к воротам ее виллы.

Она метнула на меня лукавый взгляд:

– Я, кажется, слышу голос своего дорогого мужа?

– Да, – кивнул я.

Она засмеялась:

– Отлично, Дерфель. Правда всегда приятна. Значит, Артур беспокоится из-за моей богини?

– Он беспокоится, – сказал я, – потому что Сэнсам тревожит его историями о неких таинствах.

Едва заметным движением плеч она скинула на пол внутреннего двора плащ, который поспешно подобрали рабы.

– Передай Артуру, – сказала она, – что ему не о чем беспокоиться. Он сомневается в моей любви?

– Он обожает тебя, – мягко сказал я.

– А я его. – Она улыбнулась мне. – Скажи ему это, Дерфель.

– Скажу, леди.

– И попроси не волноваться насчет Исиды. – Она нервно схватила меня за руку. – Пошли. – И, перепрыгивая через канавки с водой, она потащила меня к маленькой двери в дальнем конце аркады. – Это, – Гвиневера резким толчком распахнула дверь, – святилище Исиды, которая так беспокоит моего дорогого лорда.

Я колебался.

– Мужчинам дозволяется входить?

– Днем – да. Ночью – нет.

Она проскользнула в дверь и приподняла шерстяную занавеску. Я последовал за ней и оказался в темной комнате.

– Стой там, где стоишь, – остановила она меня.

Я уже подумал, что начал исполнять какие-то ритуалы поклонения богине Исиде, но, как только мои глаза привыкли к темноте, обнаружил, что стою на краешке утопленного в пол бассейна с водой и Гвиневера просто остерегла меня от падения. Единственный свет проникал в святилище через полуоткрытую дверь, но тут я увидел, как Гвиневера сдергивает со стен небольшие черные полотнища. За ними оказались плотно притворенные ставни. Гвиневера рывком распахнула их, и на нас буквально обрушился головокружительный поток света.

– Здесь, – сказала она, встав спиной к большому арочному окну, – и спрятаны таинства!

Она, конечно же, насмехалась над россказнями Сэнсама, но комната, сплошь черная, и впрямь казалась таинственной. Пол был выложен черным камнем, стены и арочный потолок выкрашены черной краской. В центре черного пола застыл мелкий бассейн с черной водой, а за ним высился черный каменный трон.

– Ну, что ты об этом думаешь, Дерфель? – спросила меня Гвиневера.

– Я не вижу никакой богини, – пробормотал я, ища глазами статую Исиды.

– Она приходит вместе с луной, – глухо сказала Гвиневера, и я попытался вообразить полную луну, проникающую сквозь окно, ныряющую в бассейн и дрожащую на черных стенах. – Расскажи мне о Нимуэ, – приказала Гвиневера, – а я расскажу тебе об Исиде.

– Нимуэ – жрица Мерлина, – сказал я, и голос мой усилила гулкая пустота. – Она изучает и перенимает его секреты.

– Какие секреты?

– Секреты древних богов, леди.

Она нахмурилась:

– Но как он открывает эти секреты? Я думала, что прежние друиды ничего не записывали. Им было запрещено писать, верно?

– Именно так, леди, но Мерлин все равно ищет их забытые знания.

Гвиневера кивнула:

– Я слыхала, что мы утеряли какое-то главное знание. И Мерлин собирается его найти? Прекрасно! Это, может быть, поставит на место жуткую жабу Сэнсама.

Она повернулась к окну и смотрела теперь поверх черепичных и тростниковых крыш Дурноварии, широкого полукруга амфитеатра, крепостного вала, покрытого дерном, в сторону высившихся на горизонте массивных земляных стен Май-Дана. Там, вдали, в голубом небе собирались белые купы облаков. Но меня заставил замереть, перехватил дыхание солнечный свет, лившийся сквозь прозрачную сорочку Гвиневеры и словно бы обнажавший неподвижную супругу моего лорда, эту принцессу Хенис-Вирена. Кровь шумела у меня в ушах, и в этот момент я люто завидовал, нет, ревновал ее к своему повелителю. Осознавала ли Гвиневера коварство солнечного света? Вряд ли, но, может, я и ошибался. Она стояла спиной ко мне и вдруг резко полуобернулась:

– Линет волшебница?

– Нет, леди, – хрипло сказал я.

– Но она ведь училась вместе с Нимуэ?

– Нет, – помотал я головой. – Ей никогда не было позволено входить в комнаты Мерлина. Да ей это было и неинтересно.

– Но ты-то бывал в комнатах Мерлина?

– Только два раза, – сказал я.

Мне видны были ее груди, и я опустил глаза, но взгляд мой упал в черную воду бассейна, которая зеркально отражала ее всю и добавляла какой-то глянец знойной тайны этому гибкому, длинному телу. Наступила тяжкая тишина. Мне вдруг пришло в голову, что Линет могла уверять Гвиневеру, что знает какое-то волшебство Мерлина, и я невольно разоблачил ее.