Бернард Корнуэлл – Горящая земля (страница 81)

– Человека зовут Бран, господин.

– Бран?

– Просто Бран. Некоторые говорят, что он сумасшедший, господин.

Бран выбрался из своей хижины, для чего ему пришлось проползти под краем соломенной крыши. Не успев до конца выпрямиться, он заметил мою кольчугу, золотые браслеты, снова упал на колени и заскреб по земле грязными руками. Он что-то бормотал, но что именно – я не расслышал. Из-под крыши появилась женщина, опустилась на колени рядом с Браном, и они оба начали скулить и покачивать головой с длинными, спутанными волосами.

Отец Хэберт сказал им, что нам нужно, и Бран что-то хрюкнул в ответ, потом внезапно встал. Он оказался крошечным человечком, не выше гномов, которые, как утверждают, живут под землей. Из-за густой шевелюры я не мог разглядеть его глаз. Он поднял на ноги свою женщину – она была такой же маленькой и явно не красивее, – после чего парочка быстро заговорила с Хэбертом. Но их речь была так невнятна, что я едва мог разобрать хотя бы слово.

– Он говорит, что мы должны пойти на задворки дома, – сказал Хэберт.

– Ты их понимаешь?

– Довольно хорошо, господин.

Я оставил свой эскорт на дорожке, привязал лошадь к дереву, после чего последовал за миниатюрной парой через густые сорняки туда, где нашел, что искал. Наполовину скрытые травой ряды ульев.

Пчелы хлопотливо летали в теплом воздухе, но не обращали на нас внимания, влетая в старомодные конусовидные ульи из высушенного ила и вылетая из них.

Бран погладил один из ульев; теперь он бормотал неожиданно любящим тоном.

– Он сказал, что пчелы разговаривают с ним, господин, – объяснил мне Хэберт, – и что он разговаривает с ними.

Пчелы ползали по голым рукам Брана, а тот что-то им бормотал.

– Что они ему говорят? – спросил я.

– Что происходит в мире, господин. А он просит у них прощения.

– За то, что происходит в мире?

– Потому что, чтобы достать мед для напитка, господин, Бран должен сломать ульи, и тогда пчелы умирают. Он хоронит их и читает молитвы над их могилами.

Бран ворковал над своими пчелами, напевая, как мать поет своему младенцу.

– Я видел только соломенные ульи, – сказал я. – Может, соломенные ульи не надо разрушать? Может, тогда пчелы смогут жить?

Бран, должно быть, понял, что я произнес, потому что сердито обернулся и быстро забубнил.

– Он не одобряет скепов, господин, – перевел Хэберт, имея в виду ульи, плетенные из соломы. – Он делает свои ульи так, как делали в старину, из переплетенных прутиков орешника и коровьего навоза. Он говорит, что мед тогда слаще.

– Передай ему, что мне нужно. И скажи, что я хорошо заплачу.

Итак, сделка была заключена, и я поехал обратно к старой крепости на холме, думая, что у нас есть шанс. Всего лишь шанс. Потому что пчелы говорили.

В ту ночь и в последующие две я посылал людей вниз по длинному холму к новой крепости. Первые ночи я возглавлял их сам, покидая старую крепость после наступления темноты.

Люди несли паруса, разрезанные пополам, в каждую половину была вшита пара рангоутов – так что у нас получилось шесть широких веревочных лестниц. Когда мы ринемся в настоящую атаку, нам нужно будет войти в реку, развернуть эти шесть широких лестниц и положить их на дальний берег, а потом людям придется взобраться по веревочной сетке с настоящими деревянными лестницами в руках, которые предстоит прислонить к стене.

Но три ночи подряд мы просто имитировали атаки. Приближались ко рву, кричали, наши лучники – их у нас было чуть больше сотни – пускали стрелы в датчан. Те в ответ отстреливались и метали копья, втыкавшиеся в грязь. А еще они метали головешки, чтобы разогнать ночную тьму. Поняв, что мы не пытаемся перебраться через ров, датчане выкрикнули приказы прекратить метать копья.

Я выяснил, что на стенах полно людей. Хэстен оставил большой гарнизон, такой большой, что некоторые воины, вместо того чтобы оставаться в крепости, охраняли корабли на берегу Канинги.

На третью ночь я не спустился с холма. Предоставил Стеапе возглавлять ложную атаку, а сам наблюдал за ней с высоты стен крепости. Едва наступила темнота, мои люди доставили из Хочелейи повозку, в которой было восемь ульев. Бран сказал нам, что лучшее время, чтобы запечатать ульи, – сумерки, и тем вечером мы закрыли отверстия затычками из ила, смешанного с коровьим навозом. Теперь затычки медленно затвердевали.

Я приложил ухо к одному из ульев и ощутил странную гудящую вибрацию.

– Пчелы доживут до завтрашней ночи? – спросил меня Эдуард.

– Им и не нужно, – ответил я, – потому что мы атакуем на рассвете.

– Завтра! – воскликнул он, не в силах скрыть своего удивления.

Это порадовало меня. Совершая ложные вылазки в темное время, я хотел убедить датчан, что мы ринемся в настоящую атаку вскоре после наступления сумерек. Вместо этого я пойду на них утром, едва займется рассвет. Но я надеялся, что Скади и ее люди, так же как и Эдуард, убеждены, что я собираюсь напасть с наступлением ночи.

– Завтра утром, – подтвердил я, – и мы уходим сегодня ночью, в темноте.

– Ночью? – все еще удивленно переспросил Эдуард.

– Ночью.

Он перекрестился. Этельфлэд, которая, кроме Эдуарда и Стеапы, была единственной, кого я посвятил в свой план, подошла и взяла меня под руку. Эдуард, похоже, задрожал при виде нашей взаимной привязанности, но выдавил улыбку.

– Молись за меня, сестра, – попросил он.

– Я всегда это делаю, – ответила она.

Этельфлэд смотрела на него, не сводя глаз, и мгновение он тоже глядел на нее, потом перевел взгляд на меня. Эдуард начал что-то говорить, но его нервозность превратила его первое слово в нечленораздельный хрип.

Он попытался снова:

– Ты не дашь мне клятву верности, господин Утред?

– Нет, господин.

– Но моей сестре ты ее дал?

Этельфлэд крепче сжала мою руку.

– Я поклялся ей в верности, господин, – подтвердил я.

– Тогда мне не нужна твоя клятва, – с улыбкой сказал Эдуард.

То было весьма щедро с его стороны, и я поклонился в знак признательности:

– Тебе не нужна моя клятва, господин, но твоим людям нынче ночью понадобится твое одобрение. Поговори с ними. Вдохнови их.

Той ночью мало кто спал. У людей ушло немало времени, чтобы приготовиться к битве.

То было время страха, время, когда воображение рисует врага еще более грозным, чем он есть на самом деле.

Некоторые сбежали из крепости и укрылись в лесу, но таких оказалось очень мало. Остальные точили мечи и топоры. Я не позволил подкладывать сучья в костры, потому что не хотел, чтобы датчане увидели, что эта ночь не такая, как предыдущая, поэтому бо́льшая часть оружия точилась в темноте. Люди натягивали сапоги, кольчуги и шлемы. Они отпускали неудачные шутки. Некоторые просто сидели, понурив голову, но слушали, когда с ними говорил Эдуард.

Он переходил от одной группе к другой, и я вспомнил, насколько скучной была первая речь его отца перед великой победой при Этандуне. Эдуард справлялся не намного лучше, но его серьезность была убедительной, и люди одобряюще забормотали, когда он пообещал, что во время атаки пойдет впереди.

– Ты должен сделать так, чтобы он выжил, – сурово сказал мне отец Коэнвулф.

– Разве за это отвечает не твой Бог? – спросил я.

– Отец Эдуарда никогда не простит тебе, если его сын погибнет.

– У него есть еще один сын, – легкомысленно бросил я.

– Эдуард – хороший человек, – сердито проворчал Коэнвулф. – И он будет хорошим королем.

Я согласился с этим. Раньше я так не думал, но мне начал нравиться Эдуард. В нем чувствовалась воля, и я не сомневался, что он окажется храбрым. Конечно, наследник боялся, как и все остальные, но стиснул зубы и держал свои страхи при себе. Эдуард был полон решимости доказать, что он – достойный наследник трона, а это означало, что ему придется отправиться в бойню. Он не дрогнул при мысли об этом, за что я его уважал.

– Он будет хорошим королем, – сказал я Коэнвулфу, – если докажет, на что способен. И ты знаешь, что он может это доказать.

Священник помолчал, потом кивнул.

– Но присмотри за ним, – умоляюще проговорил он.

– Я уже велел присмотреть за ним Стеапе. Большего я сделать не могу.

Отец Пирлиг, одетый в ржавую кольчугу, с мечом на поясе, со свисающими с плеч топором и щитом, вышел из темноты.

– Мои люди готовы, – доложил он.