Бернард Корнуэлл – Экскалибур (страница 47)
Но ближе к вечеру, когда дождь прекратился и саксам надоело выманивать нас вниз, на бой, они вывели на седловину троих пленных детей. Совсем еще малышей, пяти-шести лет, не старше. И к горлу им приставили широкие ножи-
– Спускайся, – заорал дюжий саксонский вождь, – или им конец!
Исса поглядел на меня.
– Позволь, господин, пойду я, – взмолился он.
– Это мой бастион, – вмешался Ниалл, предводитель черных щитов. – С ублюдком разделаюсь я.
– Это мой холм, – возразил я. И дело не только в том, что я объявил этот холм своим: то был мой долг – в преддверии битвы первому сразиться в поединке один на один. Король может позволить себе выставить защитника, но военный вождь не имеет права посылать своих людей туда, куда не пойдет сам. Так что я опустил нащечники, коснулся рукой в перчатке свиных косточек в рукояти Хьюэлбейна, затем нащупал поверх кольчуги крохотный бугорок – брошку Кайнвин. А воспряв духом, протиснулся сквозь наше грубое заграждение из веток и побрел вниз по крутому склону.
– Ты и я! – крикнул я дюжему саксу на его языке. – За их жизни! – И я указал копьем на троих детишек.
Саксы одобрительно взревели: наконец-то им удалось выманить бритта из крепости! Они отошли назад, уводя с собой детей, и седловина осталась в нашем распоряжении – теперь мне и саксу было где драться. Здоровяк взвесил в левой руке громадный топор и сплюнул на лютики.
– Ты неплохо говоришь на нашем языке, свинья, – поприветствовал он меня.
– Это язык свиней, – пожал плечами я.
Сакс подбросил топор высоко в воздух; металл вспыхнул в слабом солнечном отблеске, что едва просачивался сквозь облака. Топор был длинным, двустороннее лезвие – тяжелым, но противник мой играючи поймал оружие за рукоять. Редкий человек управился бы с таким топором, не говоря уж о том, чтобы подкидывать его и ловить, а этот и бровью не повел.
– Артур не посмел прийти биться со мной, – объявил сакс, – так что я убью тебя вместо него.
Я озадачился – с какой бы стати ему упоминать об Артуре? Но коли враг вбил себе в голову, что на Минидд-Баддоне укрепился сам Артур, стоит ли выводить его из заблуждения?
– У Артура есть дела поважнее, чем убивать гнид, – отозвался я. – Так что Артур велел мне зарубить тебя и зарыть твой жирный труп ногами к югу, чтобы бродил ты до скончания века неприкаянно, терзаясь болью, не в силах отыскать Иной мир.
Сакс сплюнул.
– Ты визжишь, как хромая свинья.
Обмен оскорблениями был ритуалом, как и поединок один на один. Артур не одобрял ни того ни другого: он считал перебранку никчемным пустословием, а поединок – пустой тратой сил, но я был вовсе не прочь сразиться с саксонским защитником. На самом деле такой бой преследовал определенную цель: если я убью этого воина, мое войско изрядно приободрится, а саксы усмотрят в его смерти страшное предзнаменование. Был, конечно, риск проиграть, ну да в те времена я в себя верил. Сакс был выше меня на целую ладонь и куда шире в плечах, но вряд ли столь же проворен. Судя по его виду, он полагался на грубую силу, а я гордился тем, что силен и умен в придачу. Здоровяк поглядел наверх, на наши укрепления, где уже столпились женщины и воины. Кайнвин я не видел, а Гвиневера стояла среди вооруженных копейщиков – статная и блистательная.
– Это твоя шлюха? – спросил меня сакс, указывая на нее топором. – Нынче ночью она станет моей, ты, червь. – Он сделал два шага мне навстречу – теперь нас разделял какой-нибудь десяток локтей – и вновь подбросил в воздух тяжеленный топор. Соратники подзадоривали его воплями с северного склона, а с укреплений ободряюще гикали мои люди.
– Если ты перетрусил, могу дать тебе время просраться, – предложил я.
– На твой труп разве что, – плюнул он в меня.
Я гадал, достать ли мне его копьем или Хьюэлбейном, и решил, что копьем быстрее, если, конечно, он не сумеет парировать. Ясно было, что противник вот-вот перейдет в атаку: он уже размахивал топором, выписывая сложные, завораживающие взгляд фигуры, – аж в глазах рябило. Небось нацелился обрушить на меня стремительно вращающееся лезвие, отбить мое копье щитом и смачно вгрызться топором мне в шею.
– Мое имя Вульфгер, – торжественно сообщил он. – Я вождь племени сарнаэдов из народа Кердика, и эта земля будет моей землей.
Я выпростал левую руку из ремней шлема, перенес щит на правую руку, перехватил копье левой. На правой руке я щит пристегивать не стал, просто покрепче ухватился за деревянную ручку. Вульфгер Сарнаэдский оказался левшой, а это значило, что, оставь я щит, где был, топор угрожал бы моему незащищенному боку. Левой рукой я управлялся с копьем куда хуже, но рассчитывал, что бой надолго не затянется.
– Мое имя – Дерфель, я сын Эллы, короля англов, – так же торжественно произнес я. – Это я украсил шрамом щеку Лиовы.
Похвалялся я в расчете смутить противника, и, пожалуй что, преуспел, хотя внешне сакс этого никак не выказал. Внезапно взревев, он атаковал; люди его разразились восторженными воплями. Топор Вульфгера свистел в воздухе, щит выдвинулся навстречу моему копью, сакс пер напролом, как бык, – и тут я швырнул ему в лицо собственный щит. Швырнул чуть вкось, так что щит вращался на лету, словно массивный диск из окованного металлом дерева.
При виде летящего ему прямо в лицо тяжелого круга Вульфгер был вынужден поднять свой собственный щит и приостановить неистовое вращение сверкающего топора. С грохотом сшиблись щиты, но я уже опустился на одно колено и ударил копьем снизу вверх. Вульфгер Сарнаэдский бросок мой отбил благополучно, а вот замедлить тяжеловесный рывок вперед не смог и опустить щит тоже не успел – и со всего маху напоролся на длинное, тяжелое, смертоносное копье. Метил я ему в живот, чуть ниже железного нагрудника, где защитой саксу служила лишь плотная кожаная куртка, и копье мое прошило эту кожу, как иголка – льняное полотнище. Я встал на ноги: острие прошло сквозь кожу, плоть, мускулы и застряло в нижней части Вульфгерова живота. Я крутанул древко и в свой черед проорал вызов – ибо топор в руках противника дрогнул. Я снова ткнул копьем вперед – а острие глубоко засело у него в брюхе – и еще раз крутнул листовидное лезвие. Вульфгер Сарнаэдский открыл рот, тупо воззрился на меня, в глазах его отразился ужас. Он попытался приподнять топор, но движение это отдалось в животе мучительной болью, по ногам разлилась предательская слабость; сакс споткнулся, задохнулся и рухнул на колени.
Я выпустил копье, шагнул назад, извлек из ножен Хьюэлбейн.
– Это наша земля, Вульфгер из племени сарнаэдов, – громко произнес я, так чтобы слышали его люди, – нашей она и останется. – И ударил с размаха – один-единственный раз: клинок бритвой рассек спутанную копну волос у основания шеи и перерубил позвоночник.
Вульфгер рухнул мертвым – поединок завершился в мгновение ока.
Я крепко ухватился за древко копья, ногой наступил на живот Вульфгера и с трудом высвободил лезвие. Нагнулся, сорвал волчий череп со шлема. Показал пожелтевшую кость врагам, затем швырнул ее наземь и раздавил каблуком. Снял с убитого золотое ожерелье, забрал его щит, топор и нож, помахал трофеями его людям. Те молча наблюдали; мои же приплясывали и вопили от радости. Под конец я наклонился и отстегнул его тяжелые бронзовые наголенники, украшенные изображением моего бога – Митры.
И выпрямился с ворохом добычи в руках.
– Пришлите детей! – крикнул я.
– Приди и забери! – проорал в ответ какой-то копейщик и стремительным ударом полоснул ребенка по горлу.
Оставшиеся двое испуганно завизжали, но саксы прирезали и их и плюнули на крохотные трупики. На какое-то мгновение я испугался было, что мои люди, ослепленные яростью, ринутся в атаку через седловину, но Исса и Ниалл удержали их на месте. Я плюнул на тело Вульфгера, поглумился над вероломным врагом и унес трофеи в крепость.
Щит Вульфгера я отдал одному из ополченцев, нож – Ниаллу, а топор – Иссе.
– В бою им не пользуйся, – посоветовал я, – зато для рубки дров подойдет.
Золотое ожерелье я вручил Кайнвин, но она лишь покачала головой.
– Не по душе мне золото мертвецов, – проговорила она.
Она обнимала наших дочерей, и на щеках ее я заметил следы слез. Кайнвин не привыкла выдавать своих чувств. Еще ребенком она твердо заучила: сохранить любовь своего грозного отца она может лишь благодаря солнечному характеру, и эта усвоенная жизнерадостность пустила глубокие корни в ее душе. Но сейчас даже сдержанная Кайнвин не совладала с горем.
– Ты мог погибнуть! – воскликнула она. У меня не нашлось что ответить, так что я молча присел рядом с ней, сорвал пучок травы и принялся оттирать кровь с лезвия Хьюэлбейна. Кайнвин нахмурилась. – Детей убили?
– Да.
– Кто они были?
Я пожал плечами:
– Как знать? Просто дети, захваченные в набеге.
Кайнвин вздохнула и погладила светлую головенку Морвенны.
– А тебе обязательно нужно было сражаться?
– Ты бы предпочла, чтобы я послал Иссу?
– Нет, – признала она.
– Ну вот видишь, – подвел итог я.
По правде сказать, поединок был мне в удовольствие. Мечтает о войне только дурень набитый, но уж если война началась, нельзя воевать скрепя сердце. И сожалеть о том, что воюешь, тоже нельзя: сражаться подобает во власти дикой радости, упиваясь победой над врагом; эта-то дикая радость и вдохновляет наших бардов на бессмертные песни о любви и битве. Мы, воины, одеваемся на войну, словно для любви; рядимся пышно, щеголяем в золоте, украшаем плюмажами отделанные серебром шлемы; мы выступаем гоголем, мы бахвалимся, а когда сшибаются смертоносные клинки, ощущение такое, словно кровь богов струится в наших жилах. Человеку пристало любить мир, но ежели он не умеет сражаться, вкладывая в битву всю душу, – тогда мира ему не видать.