Бернард Корнуэлл – 12. Битва стрелка Шарпа. 13. Рота стрелка Шарпа (сборник) (страница 65)
Но в 1811-м французы все еще находились рядом с Португалией, которую они оккупировали дважды за предыдущие три года. Сьюдад-Родриго и Бадахос воспрепятствовали приходу Веллингтона в Испанию, и до падения этих двух крепостей-близнецов (в начале 1812-го) никто не был уверен, что французы не предпримут еще одну попытку вторжения в Португалию.
Вероятность такого вторжения значительно уменьшилась после сражения при Фуэнтес-де-Оньоро, но оно все еще оставалось возможным.
Сражение при Фуэнтес-де-Оньоро никогда не было у Веллингтона в числе «любимых» – тех, которые он вспоминал не без удовольствия, будучи генералом. Битва при Ассайе, в Индии, – вот сражение, которым он гордился больше всего, а в Фуэнтес-де-Оньоро он допустил одну из своих редких ошибок, когда позволил 7-й дивизии отойти далеко от остальной армии. В то солнечное утро его спасли маневры, блестяще выполненные дивизией под командованием Кроуфорда. Эта демонстрация воинского мастерства произвела впечатление на всех, кто видел ее; оставшаяся без поддержки, окруженная дивизия благополучно воссоединилась с главными силами, понеся минимальные потери. Сражение в самой деревне сложилось намного хуже и мало чем отличалось от драки в каком-нибудь питейном заведении, вот только улицы оказались завалены мертвыми и умирающими. В конце концов, несмотря на доблесть французов и блестящий успех, когда они захватили церковь и склон плато, британцы и их союзники удержали высоту и не отдали Массена дорогу на Алмейду. Разочарованный неудачей, Массена распределил продукты, предназначенные для гарнизона Алмейды, среди собственной голодной армии и вернулся в Сьюдад-Родриго.
Таким образом, Веллингтон, несмотря на свою ошибку, вышел из этой истории с победой, которую омрачило спасительное бегство гарнизона Алмейды. Гарнизон был окружен сэром Уильямом Эрскином, у которого, к сожалению, было не так много «моментов просветления». Письмо из штаба конной гвардии, описывающее безумие Эрскина, является подлинным и показывает одну из проблем, с которыми Веллингтон столкнулся во время этой войны. Эрскин ничего не сделал, когда французы взорвали укрепления Алмейды, и он спал в то время, когда гарнизон ускользнул под покровом ночи. Все эти французы должны были стать военнопленными, но они преодолели слабую блокаду и вскоре укрепили собой и без того многочисленные французские армии в Испании.
Большинство этих армий боролись с герильерос, а не с британскими солдатами, и на следующий год некоторым из них предстояло встретиться с еще более ужасным противником – русской зимой. Но у британцев тоже будут свои трудности, которые Шарп и Харпер разделят, вынесут и, к счастью, переживут.
Рота стрелка Шарпа
«Рота стрелка Шарпа» посвящается семье Харпер: Чарли, Марии, Патрику, Донне и Терри с любовью и благодарностью
Приходишь ныне ты на праздник смерти.
Часть первая
Январь 1812 г.
Глава 1
Когда на заре светлую лошадь различаешь за милю, понимаешь: ночь кончилась. Часовые могут расслабиться, состояние боевой готовности отменяется. Рассвет – лучшее время для внезапной атаки – миновал.
Иначе было в тот день. Глаз не различил бы серую лошадь на расстоянии ста шагов, не то что за милю; над землей стлался бурый пороховой дым, сливаясь с набрякшими от снега тучами. Лишь одно живое существо двигалось между британскими и французскими рядами: темная птичка деловито прыгала по снегу. Капитан Ричард Шарп кутался в шинель, смотрел на птичку и мысленно уговаривал ее взлететь. Ну же, подлюга! Улетай! Его злила собственная суеверность. Он заметил крохотную пичужку, и ему ни с того ни с сего подумалось: если в ближайшие тридцать секунд она не взлетит, сегодняшний день завершится поражением.
Он считал. Девятнадцать, двадцать… а чертова птаха все прыгает по снегу. Интересно, как она зовется. Сержант Харпер сказал бы, конечно, – здоровенный сержант-ирландец знает про птиц все, – но что толку в названии? Улетай! Двадцать четыре, двадцать пять… Шарп в отчаянии слепил снежок и бросил на склон, так что птичка испуганно упорхнула в пороховой дым за какие-то две секунды до срока. Судьбу иногда не грех и подтолкнуть.
Господи! До чего же холодно! Хорошо французам, они за толстыми стенами Сьюдад-Родриго, на городских квартирах, греются у больших очагов, а вот британские и португальские войска стоят в чистом поле. Спят у огромных костров, которые погасли ночью. Вчера на рассвете четверых португальских часовых нашли закоченевшими у реки, их шинели примерзли к земле. Трупы сбросили в воду, разбив тонкий лед на Агеде, потому что никому не хотелось рыть могилы. Солдаты устали копать: двенадцать дней они не делали ничего другого. Батарейные позиции, параллели, сапы и окопы; махать лопатой им больше не хотелось. Им хотелось драться. Взбежать с длинным штыком наперевес по гласису Сьюдад-Родриго, ворваться в брешь, перебить французов, занять их теплые дома. Им хотелось согреться.
Шарп, капитан роты легкой пехоты Южного Эссекского полка, лежал на снегу и разглядывал в подзорную трубу самую большую брешь. Видел он немного, хоть и находился на склоне холма, в пятистах ярдах от города, – заснеженный гласис скрывал все, кроме нескольких верхних футов главной крепостной стены. Британские пушки разрушили часть куртины, и Шарп догадывался, что обломки засыпали невидимый ему ров, образовав грубую дамбу шириной футов сто, по которой нападающие должны проникнуть в сердце осажденного города. Жаль, что нельзя заглянуть дальше, увидеть улицы у подножия разбитой ядрами церкви, той самой, что у стены. Французы наверняка там, строят новые укрепления, устанавливают новые пушки, и когда штурмующие ринутся в пролом, их встретит хорошо продуманный ужас: пламя и картечь, смерть в ночи.
Шарп боялся.
Это было странное чувство, ведомое ему одному, и он стыдился. Никто не говорил, что штурм произойдет сегодня, но солдаты инстинктивно, чутьем людей, понимающих, что время пришло, догадались: Веллингтон пошлет их в бой этой ночью. Никто не знал, который батальон бросят в прорыв, но который бы ни назначили, он пойдет не первым. Сначала – добровольцы, «Отчаянная надежда», чья самоубийственная задача – спровоцировать противника, чтобы он открыл огонь и пустил в ход тщательно приготовленные ловушки. Проложить кровавый путь идущим по пятам батальонам. Не многие из отряда уцелеют. Его командир, лейтенант, если останется жив, на месте получит звание капитана, а два сержанта станут прапорщиками. Начальство легко дает подобные обещания, потому что их редко приходится исполнять, однако охотники не переводятся.
«Отчаянная надежда» – для самых храбрых. Может быть, такую отвагу порождает безнадежность или безрассудство, но все равно это отвага. Тот, кто побывал в отряде и остался жив, отмечен до конца жизни: им гордятся однополчане-смельчаки, ему завидуют трусы. Только стрелковый полк дает уцелевшим добровольцам нарукавную нашивку – шеврон в виде лаврового венка.
Но Шарпа влекли не награды. Он просто хотел выдержать испытание, высшее испытание почти верной смертью, потому что он никогда не бывал в «Отчаянной надежде». Понимал, что желание глупое, но отделаться от него не мог.
И это была не единственная причина. Ричард Шарп мечтал о повышении. В шестнадцать лет он завербовался в армию и от рядового дослужился до сержанта. В битве при Ассайе он спас жизнь сэру Артуру Уэлсли и в награду получил подзорную трубу и офицерское звание. Прапорщик Шарп, выходец из низов, не собирался останавливаться на достигнутом, а потому вынужден был каждодневно доказывать, что он ничем не хуже привилегированных сынков, которым деньги давали офицерский патент, а потом облегчали восхождение по служебной лестнице. Прапорщик Шарп стал лейтенантом Шарпом; в темно-зеленом мундире 95-го стрелкового полка он сражался в Северной Испании и Португалии; за его плечами битвы при Ролисе и Вимейру, отступление из-под Коруньи и переправа через Дуэро. И Талавере, где он вместе с сержантом Харпером врубился во вражеские ряды, прикончил знаменосца, захватил французского «орла» и доставил трофей генералу Уэлсли. Тот стал виконтом Веллингтоном Талаверским, а Шарпа перед самой битвой произвели в капитаны. Он давно рвался к этому званию, давно мечтал о собственной роте; однако после приказа о назначении прошло два с половиной года, а Шарпа так и не утвердили в чине.
Это было непостижимо. В июле 1811-го вернувшись в Англию, он до конца этого года вербовал в Лондоне и графствах солдат для редеющего Южного Эссекского. В Лондоне его принимали с почетом, Патриотический фонд дал в его честь обед и наградил пятидесятигинеевой шпагой за французский штандарт. «Морнинг кроникл» назвала его «израненным героем Талаверского поля». Внезапно, по крайней мере на два дня, высокий темноволосый стрелок со шрамом, придающим его лицу неестественное насмешливое выражение, сделался необычайно популярен. В роскошных лондонских гостиных он чувствовал себя не в своей тарелке и, пряча неловкость, замыкался в настороженном молчании. Эта скрытность казалась опасной и привлекательной хозяйкам гостиных, которые отсылали дочерей на верхнюю половину, а капитана стрелков оставляли подле себя.
Однако в военном министерстве герой Талаверского поля оказался всего лишь докучным просителем. Это была ошибка, глупая ошибка, но он посетил Уайтхолл, где его провели в скудно обставленную приемную. Осенний дождь хлестал в высокое разбитое окно, покуда Шарп ждал, положив на колени длинную шпагу, а клерк с рябым от оспы лицом выяснял, что случилось с назначением. Шарп просто хотел узнать, действительно ли он капитан, утвержденный в этом звании министерством, или просто лейтенант, временно занявший чужое место.