Бернард Корнуэлл – 12. Битва стрелка Шарпа. 13. Рота стрелка Шарпа (сборник) (страница 113)

Они взобрались! Взобрались! С лестницы прыгали солдаты, и Ноулз почувствовал прилив неописуемой, неведомой прежде радости. Он стоял, держа обагренную кровью саблю, враги бежали на него, выставив ружья, но страх прошел. Что-то не так с французскими мундирами, почему-то они не синие с белым. Ноулз успел различить красные отвороты и желтый кант, но он уже бежал вперед, помня, что Шарп всегда атаковал; отбил саблей штык, пронзил противнику горло.

– Рота! Ко мне! Рота!

Свистели пули, но он был еще жив, и все больше красномундирников взбиралось на стену. Ноулз слышал, как противник выкрикивает команды. Немцы! Это немцы! Если они хоть вполовину так хороши, как более многочисленные немцы, которые сражаются на стороне Веллингтона… Однако Ноулз уже не чувствовал страха, только победу. Он повел своих людей по куртине в штыковую. Врагов было мало, и к каждому ярду стены, который Ноулз очищал от врагов, тут же приставляли лестницы. Вскоре вся она заполнилась красными мундирами.

Немцы стояли насмерть. Они защищали каждую нишу, каждую лестницу, но их было слишком мало. В цитадели оставался лишь один батальон, и этот батальон сражался отчаянно. Немцы понимали: важна каждая минута. Пока они сдерживают британцев на укреплении, может подтянуться резерв. И потому они дрались, несмотря на свою малочисленность, и кричали, падая с парапетов, и гибли под ударами британцев. Бились до последнего.

Ноулз ликовал. Его бойцы одержали немыслимую победу. Они взобрались на гору, на цитадель, и одолели врага! Он хлопал солдат по спине, тискал, смеялся вместе с ними; он простил им все провинности – победа! Не важно, что еще предстоит прочесывать темные строения, предательские дворы, – это укрепление французам уже не отбить. Британцы взяли высочайшую точку города, отсюда они с боем двинутся вниз, на улицы, Ноулз сумеет первым добежать до Терезы и сегодня же, позже, увидит благодарность на лице Шарпа. Он в цитадели! Впервые за эту ночь ликующие возгласы британцев разорвали воздух над Бадахосом.

В брешах не слышали этих криков. Цитадель далеко, почти в миле в обход озера, и надо выждать еще несколько минут, прежде чем посылать гонца. Пиктон не торопился. Он слышал, как пробило одиннадцать, когда первые из его молодцов взбирались на парапет, и теперь ждал, прислушиваясь к шуму битвы, чтобы знать наверняка: победили они или изрублены в куски. Он услышал крики «ура!», привстал в стременах, издал победный клич и повернулся к адъютанту:

– Скачи! – Повернулся к другому штабному офицеру, с размаху хлопнул по спине. – Мы ему показали, черт возьми! Мы взяли цитадель! – Он хохотнул, представляя, как воспримет весть Веллингтон.

Через брешь может провести ярость, голая страсть; однако не помешает и идея. Это была жалкая идея, почти безнадежная, она заслуживала эпитета «отчаянная», но больше Шарпу не за что было ухватиться, и он смотрел на равелин, так заманчиво простирающийся перед третьей, неопробованной брешью. Бессмысленно бежать под градом картечи по его плоской клиновидной поверхности – французские канониры играючи сметут тебя огнем. Однако третья брешь – самая новая, французы не успели наставить в ней ловушек, и Шарп сквозь клубящийся дым видел: рогатка там, наверху, короткая. Справа остался проход, в который могут ворваться три человека одновременно, и единственная загвоздка – как туда попасть. По рву не дойти. Там по-прежнему полыхает пламя, и единственный путь лежит через равелин. Надо взобраться на него, перебежать на другую сторону и спрыгнуть в ров, причем бежать нужно по краю равелина, над самым огнем, где клин сужается и роковой путь короче всего.

Он не имеет права вести туда роту. Это – «Отчаянная надежда», рожденная безысходностью и вскормленная гордостью, это – для добровольцев, для глупцов. Шарп знал, что не обязан так поступать, но он не хотел получить роту просто в наследство. Он подождал, пока ярость последней атаки во рву затихла и перед брешами наступило что-то вроде перемирия. Покуда британцы тихо сидят за равелином, французы их не трогают. Только когда солдаты выбегают на свет, к брешам, пушки изрыгают пламя и картечь. Шарп слышал, как в темноте, на гласисе, отдаются приказы. В атаку устремляются последние резервы дивизии. Настало время испробовать свою идею, отчаянную идею, основанную лишь на том, что равелин к краю сужается.

Шарп повернулся к солдатам, вытащил палаш – лезвие сверкнуло, со свистом рассекая воздух, – и указал в огонь:

– Я иду туда. Еще одна атака, последняя, и все кончится. Никто не пробовал пробиться через центральную брешь, и я иду туда. На равелин, в ров. И я наверняка переломаю ноги к чертям собачьим, потому что там нет ни лестниц, ни мешков с сеном, но я иду туда.

Солдаты сидели на корточках, они смотрели на Шарпа снизу вверх, и лица были бледные.

– Я иду туда, потому что французы смеются над нами и думают, что взяли верх. И я сотру этих сволочей в порошок, чтоб неповадно было так думать. – Шарп и не знал, что в нем скопилось столько ненависти. Он никогда не умел пафосно говорить; сейчас слова подсказывала злость. – Они пожалеют, что родились на свет. Они сдохнут! Я не прошу вас идти за мной, потому что вы не обязаны, но я иду, а вы можете оставаться – я не буду вас винить.

Он замолчал, не зная, что говорить дальше, не уверенный даже в том, что уже сказано. Позади стреляли.

Патрик Харпер встал, расправил мощные плечи; в руке багрово блеснул огромный топор, из тех, что выдали, чтобы рубить заграждения во рву. Ирландец шагнул вперед, переступив через труп, и оглянулся на роту. В свете пламени, хлещущего из чудовищного рва, он походил на восставшего из глубины веков воителя.

– Идете?

Не было никакого способа принудить роту. Слишком часто Шарп требовал от своих солдат невозможного, и всегда они шли за ним, но никогда в такой ад. И все же они встали – сводники и воры, убийцы и пьяницы, они улыбались Шарпу и смотрели на свои ружья. Харпер взглянул на капитана:

– Отличная речь, сэр, только я скажу лучше. Дадите мне ее? – Он указал на семистволку.

Шарп кивнул, протянул ружье:

– Заряжено.

Дэниел Хэгмен, браконьер и лучший стрелок, взял у Шарпа штуцер. Лейтенант Прайс, нервно помахивая саблей, улыбнулся Шарпу:

– Кажется, я рехнулся, сэр.

– Можете оставаться.

– Да, чтобы вы первым добрались до женщин? Я с вами.

Роч и Питерс, Дженкинс и Клейтон, Кресакр, который постоянно избивал жену, – все они были здесь, возбужденные, разгоряченные. Трудно было не рехнуться. Шарп поглядел на них, пересчитал. Он любил их всех.

– Где Хейксвилл?

– Схоронился где-то. Я его не видел. – Верзила Питерс сплюнул на гласис.

Внизу, почти в огне, взбирался на склон последний батальон, и Шарп понял, что рота должна атаковать одновременно с ним.

– Готовы?

В миле отсюда, неведомо для остальной армии, 3-я дивизия прочесывала последний из дворов цитадели. Почти час ушел на сражение с немцами и французами, которые подтянулись из резерва, стоявшего на соборной площади. В миле в другом направлении 5-я дивизия Лейта штурмовала Сан-Висенте. Лестницы ломались, солдаты падали в утыканный кольями ров, но другие солдаты приставляли другие лестницы, ружья били по укреплениям, и здесь была одержана еще одна немыслимая победа. Бадахос пал. Пятая дивизия ворвалась на улицы, третья завладела цитаделью – но те, кто стоял на темном гласисе, об этом не знали.

В городе вести передавались быстрее. Слух о поражении, как чума, распространялся по узким улочкам, к бастионам Санта-Мария и Тринидад, и защитники боязливо поглядывали назад. Город был темен, силуэт цитадели не изменился, французы пожимали плечами и убеждали друг друга: этого не может быть. А если все-таки?.. Страх бил над ними черными крылами.

– Товьсь!

Господи! Новая атака. Защитники отвернулись от города и поглядели вниз. Там, из темноты, с усеянного трупами склона, ко рву шли новые враги. Еще пушечное мясо. Огонь побежал по запальным трубкам, повалил дым, и мясорубка заработала.

Шарп дождался, когда выстрелит первая пушка, и побежал. К Бадахосу.

Глава 27

Высокая стена окуталась дымом, из амбразур брызгало пламя, и Шарп прыгнул, подняв над головой палаш.

Из рва закричали:

– Ложись!

Он не рассчитывал на это. Во рву было тесно от живых, умирающих и мертвых, и живые хватали Шарпа:

– Ложись! Нас убьют!

Он упал на труп, но тут же вскочил и услышал, как рядом приземляются его солдаты. Во рву образовались маленькие крепости из сваленных грудой тел, они гасили картечь, давая убежище живым.

В тень равелина полетели пули. Раненый потянул Шарпа вниз. Стрелок взмахнул палашом, расчищая дорогу: «Прочь!» Мертвые не могли посторониться, он бежал по ним, а справа, у Тринидада, защитники отбивали последнюю атаку.

Шарпа хватали, тянули вниз; из темноты вынырнул штык. Позади Харпер кричал по-гэльски, сзывая ирландцев. Кто-то выскочил перед Шарпом, вцепился в него, и Шарп отбился рукоятью палаша. Впереди были пологий склон равелина, свет и пушки. Шарпу хотелось залечь в темном и смрадном рву, спрятаться. Он снова размахнулся, ударил плашмя; солдат упал, а Шарп уже взбирался на склон, против собственной воли, внутренне содрогаясь перед лицом ждущей наверху смерти. Он остановился.

Во рву стоял крик, такой дикий, что Шарп обернулся, не веря своим ушам. К нему пробивались уцелевшие солдаты Южного Эссекского полка, желтые канты на их мундирах были в крови. Солдаты увидели, что рота легкой пехоты штурмует равелин, и торопились поучаствовать в безумии. Но остановило Шарпа то, что они кричали: