Бернар Вербер – Дыхание богов (страница 8)

Царь Коринфа размещает на макете домики.

– В городах люди больше общаются, но их жизненное пространство сокращается. Раньше достаточно было поселиться на отшибе, устав от соседей. А здесь изволь терпеть другого… Возникает, как видите, деликатное явление – соседство.

Все мы вспоминаем своих «соседей» по Земле–1. Лично мне запомнился совет собственников квартир нашего жилого дома, там-то я и понял, насколько близко мы все друг к другу притерты.

– Сосед – он как вы, почти как вы, если не шумит после одиннадцати часов вечера, не оставляет в местах общего пользования окурки, не спускает среди ночи воду в унитазе, не забирает по оплошности вашу почту. Сосед жарит дымные барбекю, шумно и нелепо занимается любовью, звонит и клянчит штопор, отрывая вас от работы, заражает вас гриппом, донимает своими проблемами с детьми, хотя это у вас с ними проблемы – они малюют фломастерами непотребства на вашей двери. Выходит, лучше не слишком сближаться с другими людьми, иначе они становятся невыносимыми.

Бывший царь Коринфа ненадолго умолкает, схватившись за бок.

– Были люди, ненавидевшие города. Чингисхан был убежден, что города – это тюрьмы, из которых и берут начало все проблемы: болезни, продажность, скаредность, зависть, лицемерие. Не сказать, что он был так уж неправ. Помните опыт с крысами в клетке? Вы видели, что свирепость растет по мере сжатия жизненного пространства. Впрочем, я не стану утверждать, что жить на свежем воздухе – это значит непременно быть добрым и радушным…

Он разглядывает свой игрушечный городок.

– …да и Чингисхан был далеко не образцом миролюбия, но его народ, по крайней мере, не утопал в грязи и много путешествовал.

– Вы хотите внушить нам отвращение к городам? – спрашивает Сизифа Сара Бернар.

– Я хочу побудить вас создавать гармоничные и эффективные города. Такова тема моего курса. Подобно любой форме прогресса, город как несет в себе угрозы, так и обеспечивает преимущества. Приглядимся к этим макетам. Древние города представляли собой по большей части квадраты, пересекаемые двумя главными артериями, которые сходились в центре под прямым углом, как здесь, в Олимпии. Четверо ворот по сторонам завершали конфигурацию. На Земле–1 по такому принципу были задуманы Иерусалим, Гелиополис, Рим, Пекин, Ангкор. Простая, но функциональная структура, можете вдохновляться ею.

Он показывает еще несколько планов городов, потом пишет на доске: «Массовые войны».

– Ваши города породят новые виды войн. Это будут войны с долгими осадами и техническими ухищрениями. Раньше все дело было в контроле территорий, теперь приходится контролировать укрепленные города. А для осады нужно много людей. На той стадии игры, которой вы достигли, считается, что в каждом поколении количество солдат удваивается, так достигается победа. Часто армии, желая произвести друг на друга впечатление, вытягиваются в длинные горизонтальные линии.

Он садится.

– Знаете, в учебниках истории пространно повествуется о великих битвах, но не упоминаются те, которые не случились, потому что одной из двух армий удалось напугать другую лишь числом своих солдат и этим принудить противника к сдаче. Никогда не забывайте, что устрашение позволит вам сэкономить уйму жизней.

Я смотрю на других учеников, все записывают слова Сизифа. «Массовые войны». Вот бы ввести такую дисциплину в школе! Привычка собирать людей для взаимного смертоубийства всегда представлялась мне нелепостью, плачевной человеческой традицией. Ничего себе праздник – убивать друг друга под барабаны и трубы, а то и распевая песни! Чаще всего это происходило в погожие весенние деньки. И вот теперь я наделен властью развязывать свои собственные войны, запихивать мой народ в убийственную мясорубку. Боюсь, даже если я хороший шахматист, война не доставит мне ни малейшего удовольствия.

Царь Коринфа продолжает:

– У войн социальная роль. Они позволяют избавляться от излишков населения. Подобно эпидемиям и голоду, гражданские войны прореживают избыточное население, поскольку это, как ни крути, серьезная проблема: ну, не умеет человечество сдерживать свой демографический рост! Отсюда неуправляемые банды хулиганов-молокососов, сеющие страх. Необходима саморегуляция населения, иначе «лишние дети» всем сядут на голову!

Он говорит это как ни в чем не бывало: «лишние дети»! Как будто речь о заводе, уничтожающем во избежание перепроизводства часть своей продукции.

– Так что, – продолжает он, – глядя на историю Земли–1, мы видим, что за фазой высокой рождаемости обычно следуют войны. Это как автоматическая скороварка, в ней ведь тоже сбрасывают давление, чтобы не взорвалась.

– И что же, нет другого пути для «удаления» избытков населения? Только и остается, что вести войны? – спрашивает Симона Синьоре.

– Единственная альтернатива – саморегуляция. Но пока что немногие попытки прибегнуть к ней кончались неудачей. Можно подумать, что человеку настолько нравится наблюдать рост населения, что он не способен себя сдержать. Даже у самых репрессивных диктатур не получалось ввести действенный контроль рождаемости.

Он разочарованно вздыхает.

– Есть страны, которые хотели бы нарастить свое население, чтобы получить больше солдат для будущих войн, – замечает Бруно. – Известно ведь, что если ограничивать собственное население, то сосед точно поступит наоборот и потом двинет на тебя своих подросших ребятишек…

– Вот видите, еще одна проблема соседства…

Сизиф встает, роется в своих бумагах и показывает нам планы ульев, термитников и муравейников.

– Однако же если понаблюдать за насекомыми со сложной социальной организацией, за пчелами или муравьями, то мы увидим, что они прекрасно освоили саморегуляцию. Их яйцекладка зависит от потребностей и от запасов еды… Увы, для контроля рождаемости требуется уровень сознательности, которого ваши народы на Земле–18 еще долго не достигнут. Поэтому они и дальше будут предпочитать военное решение.

Я поднимаю руку:

– Что, если всем нам, богам, сесть за стол и договориться о прекращении войн? Мы бы каждому выделили более-менее поровну земли и обуздали бы рождаемость, чтобы добиться у себя стабильности и гармонии. Тогда наша энергия больше не тратилась бы на расширение и на оборону от нападений, а шла бы на улучшение повседневной жизни нашего населения.

Мое предложение встречают молчанием. Сизиф подбадривает меня:

– А что, совсем не глупо, продолжайте. То есть все садятся за стол и…

– …и договариваются, что отныне кладут конец соперничеству, что впредь никто никого не будет побеждать, все будет делаться сообща…

– Что насчет демографического роста? – напоминает Сизиф.

– Мы бы разработали систему контроля рождаемости, я уже так делал на острове Спокойствия. Критериями будут потребности, внутреннее и внешнее равновесие.

Бывший царь Коринфа скребет себе подбородок.

– Вы только забываете, что по своей природе человек – животное, переживающее рост численности. Требовать, чтобы он ограничил себя в деторождении, – все равно что навязывать ему отказ от постоянной экспансии.

– Вы сами только что сказали, что общественные насекомые добились в этом успеха.

Сизиф кивает:

– Добились, но за сколько времени? За сотни миллионов лет! Человек – животное молодое. Ваши люди – и подавно новорожденный вид… Люди все еще живут в страхе, все еще получают удовольствие от убийства. Где им понять, что их личное счастье зависит от равновесия с природой? Им вечно нужно показывать, что они самые сильные. Им подавай соревнование. А в соревновании всегда есть победившие и проигравшие.

– Я не верю в дарвинизм, в отбор сильнейших, – говорю я с убеждением. – Думаю, нам под силу перестать рвать друг друга в клочья и понять, как нам всем вместе начать процветать, сохраняя при этом равенство.

– Для этого нашему виду потребовалось бы единообразие. Но штука в том, что все люди разные как физически, так и умственно, у них разные ценности, разные способности. Природе чужда эгалитарность. Животные тоже разные, их различие порождает богатство мира. Люди тоже богаты своими различиями… Вспомните, как коммунисты захотели установить полное равенство своих граждан. Результатом стала диктатура свирепее самого царизма… Что до сидения за круглым столом, то в прошлом были и такие попытки. После большой бойни, войны 1914–1918 годов, была учреждена Лига Наций. Все правительства мира твердили: «Больше никогда». Заговорили даже о «всемирном разоружении». Они всерьез думали, что можно сложить все оружие на свете в одну кучу, а затем сжечь его или закопать. Прошло всего двадцать лет – и грянула Вторая мировая, в ней применялось еще более разрушительное оружие, совершалось еще больше зверств, погибло еще больше людей.

По классу пробегает ропот.

– На Земле–1 не получилось, а на Земле–18 может получиться. Не для этого ли мы здесь? Не для того ли, чтобы превзойти наших предшественников?

Сизиф подходит ко мне.

– Все так, но реализм не помешает. Вы можете представить себе Олимпийские игры, в которых всем участникам присудили бы первое место? Что за интерес в таком случае участвовать в соревновании? Что за удовольствие от выигрыша, когда нет проигравшего?

Я не хочу сдаваться.

– Вы прибегли к примеру Олимпиады, а я воспользуюсь другим примером. Возьмем гладиаторов и представим, что во время представления на римской арене они вдруг решили перестать сражаться.