Бернар Вербер – Дыхание богов (страница 4)
– Сердца любят, когда их преподносят в дар. Да, у этой химеры нет глаз, ушей, мозга, но у нее есть какое-никакое сознание, сердечное, так сказать. Она хочет, чтобы ее приручили.
Говоря, она потихоньку придвигается ко мне. Я не шевелюсь.
– Всем нужна любовь. Все остальное неважно.
Богиня любви прижимается ко мне всем телом. Я чувствую, какая у нее нежная кожа. Как же мне хочется ее поцеловать! Но она прикладывает к губам указательный палец.
– Знаешь, ты самый важный для меня человек, – сообщает она и материнским жестом гладит меня по лбу. – Я тебя люблю… но я не влюблена, во всяком случае пока. Сначала ты должен отгадать загадку.
Она берет мои руки и начинает их массировать.
– Я не всегда была богиней, сначала я была смертной женщиной. У меня были необыкновенные мать и отец, это они научили меня так сильно любить. Я хочу, чтобы у нас с тобой было что-то настоящее, грандиозное, а не так, ни рыба ни мясо. Настоящая любовь – вот к чему я стремлюсь. Хочешь, чтобы я в тебя влюбилась, – изволь совершать чудеса. Отгадай загадку. Напомню ее тебе: «Лучше Бога, хуже дьявола. У бедных есть, у богатых нет. Съешь – умрешь».
Она целует мои пальцы, кладет их себе на грудь. Потом берет сердце, которое, похоже, только и ждало, когда же на него обратят внимание.
– Не обессудь, сердечко, моему другу ты не очень нравишься. – она подмигивает мне. – Во всяком случае, его интересуешь не ты.
Сердечко дрожит от волнения.
Я повторяю попытку ее обнять, она уворачивается.
– Если тебе очень хочется, мы могли бы заняться любовью, но ты получил бы только мое тело, но не душу. Думаю, тебя бы это не осчастливило, а разочаровало…
– Я ко всему готов! – выпаливаю я.
– Ко всему-всему?
– Знаю, вы можете меня уничтожить, но я готов принять и это.
Она смотрит на меня со смесью веселья и удивления.
– Многие мужчины уже умерли от печали или покончили с собой от любви ко мне, но тебе я не хочу причинять зла, даже наоборот.
Она глубоко дышит.
– Теперь мы связаны навечно. В конечном счете если ты будешь хорошо себя вести, то мы сможем, быть может, пережить момент экстаза.
После этих слов она встает, прижимается ко мне, забирает свое живое сердце и уходит.
Я чувствую себя болваном. Внезапно меня посещает странная мысль: вдруг это сердце принадлежало кому-то из ее отвергнутых возлюбленных? Одному из тех, кого она «любила, но в кого не была влюблена»? Меня бросает в краску, мои щеки буквально горят. Никогда еще я не чувствовал такого смятения. Это же она хуже дьявола и сильнее Бога… Съем – умру.
В дверь опять стучат, да так громко, что я подскакиваю. На сей раз это Фредди – всклокоченный, перекошенный. Он с трудом выдавливает:
– Скорее! Мэрилин пропала…
Я бегу следом за ним. Мы собираем на поиски соседей и друзей. Мы носимся по всем улицам и улочкам Олимпии, забираемся даже в незнакомые ее углы. Сатиры, херувимы и кентавры заглядывают вместе с нами за памятники и статуи, шарят в кустах.
– Мэрилин, Мэрилин!
Ко мне возвращается предчувствие, которое мучило меня в мою бытность смертным, когда я смотрел на объявления о пропавших детях, мальчиках и девочках, намеренно состаренных компьютером, с номером телефона для звонка родителям. Те умоляли похитителей откликнуться с экранов телевизоров и на радиоволнах. Позже об этих детях переставали говорить, объявления на стенах постепенно жухли и истрепывались, шло время, о пропавших забывали.
– Мэрилин, Мэрилин!
Мы прочесываем город. Из-за большой яблони на его центральной площади появляется робкое существо. Это ангелочек, прозванный мною Мушкой, девочка-мотылек сантиметров в двадцать росточком, нервно бьющая длинными синими крылышками. Опять она старается что-то объяснить мне жестами, манит меня за собой, в сады на севере города. Там журчат, выбрасывая изогнутые переливающиеся струи, большие скульптурные фонтаны.
– Ты знаешь, где Мэрилин?
Мушка не летит, а скорее мечется, я бегу за ней. Эта малютка – одна из первых, кого я повстречал в Эдене. Надо будет попытаться понять, что связывает меня с этой крылатой принцессой.
Мы пересекаем сад, другой, третий. Наконец я вижу среди стеблей гладиолусов сандалию. Она надета на женскую ступню. Потом у меня выходит разглядеть лодыжку, икру, колено, бедро, туловище и воздетую к небу руку со скрюченными пальцами. Мэрилин Монро хрипит – такие звуки может издавать животное, но не человек.
Я падаю на колени, тяну ее на себя и отшатываюсь при виде зияющей у нее в животе дыры. Сколько же раз этой душе уготовано умереть?
Вокруг никого, только мы с ангелочком. Я подбираю сухую ветку и поджигаю ее своим анхом, получается факел. При его свете я вижу, во что превратилось лицо самой знаменитой актрисы всех времен. Неужели уже поздно? Я кричу изо всех сил:
– Она здесь! Сюда скорее!
Я размахиваю своей горящей веткой. Актриса открывает глаза, она жива. При виде меня она с улыбкой бормочет:
– Мишель…
– Тебя спасут, не волнуйся.
Мне страшно даже взглянуть на ее огромную рану. Она продолжает бормотать, рот кривится в улыбке.
– Любовь – меч, юмор – щит…
– Кто на тебя напал?
Она хватает меня за руку:
– Это был он… богоубийца…
– Ну да, богоубийца. Кто он?
– Это… это…
Она не может договорить, смотрит на меня расширенными глазами и на последнем вдохе произносит:
– Л…
Но ее взор гаснет, пальцы перестают стискивать мою руку, губы смыкаются.
Вокруг нас уже теснятся боги, Фредди обнимает свою бездыханную подругу:
– НЕЕЕЕЕТ!!!
В его объятиях она кажется тряпичной куклой.
– Она успела назвать тебе убийцу? – спрашивает меня Рауль.
– Не имя целиком, а только первую букву, Л, и то я не уверен…
– Бернар Палисси тоже попытался выговорить имя на «Л», – напоминает Мата Хари.
– Вдруг это просто определенный артикль? – ворчит Рауль. – Тогда это может быть кто угодно. Мы даже пола не знаем, вдруг это женщина?
– «Эль» – одно из имен Бога на древнееврейском, – подсказывает Жорж Мельес.
– А еще это могло быть слово aile[2], – замечает Сара Бернар.
Странно и стыдно, что гибель Мэрилин оставляет меня почти равнодушным. Наверное, потеряв Эдмонда Уэллса, моего наставника, я смирился с мыслью, что всех нас перебьют одного за другим. «Здесь все недолговечно…»
– Вычитаем: 84–1 = 83. Осталось всего 83 ученика. Кто будет следующим?
Вопрос задал Жозеф Прудон, мы не обращаем на него внимания.
– Давайте искать общий знаменатель для всех жертв, – предлагает Мата Хари.
– Все просто, – откликается Рауль. – Раз за разом гибнут лучшие ученики. Беатрис, Мэрилин… Они входили в первую тройку.
– Кому может быть выгодно убивать хороших учеников?
– Плохим, – отвечает, не раздумывая, Сара Бернар, указывая пальцем на анархиста-француза, удаляющегося без малейшего признака огорчения.
– Помнится, когда я еще был смертным, в последнем моем воплощении на Земле–1, у меня в лицее был класс, в котором группа самых плохих учеников с наслаждением гнобила лучших: загонит «ботаника» в угол и давай его лупить. Преподаватели опасались, как бы эта банда не проколола им покрышки или вообще не набросилась на них с кулаками в разгар урока, и не смели вмешиваться. Они даже ставили этому хулиганью хорошие отметки. Вот она, «власть разрушительной силы». Спокойствия ради ей уступают.
– Или это, наоборот, кто-то из хороших учеников, желающий любой ценой выбиться в первые и победить, – продолжает Мата Хари. – Он убивает тех, кто отделяет его от окончательной победы.