Бернар Миньер – Спираль зла (страница 25)
– Это что, шутка такая? – вытаращив глаза, отреагировал Эсперандье.
– Отнюдь.
28
Отель смотрел на окружную дорогу. Нескончаемый поток зажженных фар сверкал, как угольки или как частицы в коллайдере. А вокруг одно за другим зажигались тысячи окон, и Эсперандье подумал, сколько же одиночеств и тайн скрывается за ними.
Он повернулся к своей спартанской кровати, такой же минималистичной в смысле комфорта, как и остальная обстановка номера. Зато здесь имелась кофеварка с дозатором, мини-бар с бутылкой минеральной воды и вафлями «Кинер Буэно».
Они поужинали довольно поздно в ресторане на бульваре Виктор, напротив Выставочного парка в Пятнадцатом округе, и только потом добрались до отеля.
Эсперандье лег спать с книгой в руках – со своим любимым научно-фантастическим романом «Задача трех тел». Этот шедевр китайца Лю Цысиня был превосходной иллюстрацией того, как идеология с одинаковым успехом доводит до помешательства как отдельных людей, так и всю страну – или, по крайней мере, часть ее населения. Она способна создавать такие рассказы, которые становятся реальнее самой реальности. Она пользуется и моралью, и благими намерениями, чтобы толкать людей на самые омерзительные преступления. Зачастую маленькая группа людей использует идеологию, чтобы контролировать целые народы и манипулировать ими.
В наушниках бесплотный, невесомый голос Рая Икса пел «Sweat». В плейлист Венсана входили песни даже таких групп, как «Уор он драгз» и «Флит фоксез».
Через два номера от него Сервас вышел из душа и теперь в нерешительности смотрел на телефон, лежащий на кровати. Звонить Гюставу было слишком поздно. Может, он нарочно так тянул время, чтобы точно быть уверенным, что сын уже спит? Чтобы не нарваться на Гюстава в плохом настроении? А может, в очередной раз дал загрузить себя сверх всякой нормы, до такой степени, что позабыл обо всем на свете?
В конечном итоге Мартен позвонил только Самире. О Резимоне, как всегда, не было никаких известий: этот тип исчез. Улетучился. Испарился. Где-то на севере нашлись следы какого-то дальнего родственника, с которым они не виделись несколько лет. За домом родственника на всякий случай установили наблюдение. Куда же делся Йонас Резимон? На специалиста по побегам он не тянул.
Сервас увидел его в мессенджере, когда уже собрался выключить телефон. Он медлил в нерешительности. И тут вдруг на него навалилась такая огромная усталость, что он его все-таки выключил.
Жюдит сидела по-турецки на середине кровати, держа на коленях раскрытый блокнот, и от каждого наклона вперед у нее болела поясница.
Она отложила блокнот, слезла с кровати и босиком вошла в ванную. Посмотревшись в зеркало, заметила, что под глазами залегли черные круги, а щеки впали и стали напоминать грим, который накладывали на лица актеров в старых фильмах времен «Хаммера».
В ней росла уверенность, что в этом доме она в опасности.
29
Петр Сушко, растянувшись на койке (той, что сверху), разглядывал потолок, стараясь упорядочить хаос, царивший в его голове.
Ему было не привыкать, он уже не впервые сидел в СИЗО. Стук дверей, клацанье замков, звон ключей, телевизоры, орущие на всю катушку и доводящие до сумасшествия, громкие переговоры через оконную решетку и свист, сопровождающий игру в йо-йо – волчок, крутящийся на веревочке от окна к окну… А нынче утром кто-то из арестованных устроил истерику: бился в дверь, требовал вызвать охранников и ревел так, что в ушах перепонки лопались.
Петру на все это было наплевать. Еще час – и ад арестантской жизни останется позади.
– Черт возьми, Петр, тебя выпускают, – раздался снизу голос, в котором звучали нотки зависти. – Ты вырвешься из этой клоаки…
Им повезло: в камере они сидели вдвоем. В Сейссе на 655 мест приходилось 1074 арестованных, и 160 человек спали на полу, на матрасах. Ничего нового в этом не было. Однако в последнее время уровень опасности резко вырос. Внутри мужского СИЗО № 2 в последние месяцы власть захватила тайная банда, которая действовала с беспримерной жестокостью. Ее участники объединялись в группы и, в случае нештатных ситуаций, брались за оружие – то есть за острые осколки стекла или заточенные куски пластика – и могли убить и за пачку сигарет, и за наркоту, и за деньги.
Петр их остерегался, но в какой-то мере понимал. Этим ребятам было нечего терять: им не светило никаких послаблений, у них не было семей, чтобы похлопотать за них, носить им передачи или деньги, чтобы улучшить условия содержания. Надежды на будущее либо крошечные, либо вообще никаких. Ничегошеньки! Это их ожесточало. Бешенство, буквально клокотавшее у них в крови, превращало их в диких зверей. Не говоря уже о тех, кто уже достиг в своих родных краях и власти, и богатства, а сюда приехал ради расширения бизнеса; но им не повезло, и они попались. В результате у них появились соглядатаи либо среди других сидельцев, либо среди стражи, и они жестоко расправлялись с теми, кто посягал на их нелегальный бизнес.
«Вот гады, – подумал Петр, – ничего от них не скроешь…»
Сегодня утром он это почувствовал: надвигался очередной кризис. Вся тюрьма содрогалась от потребности ее обитателей выплеснуть злобу наружу. Петр угадывал это по малейшим деталям, по нюансам поведения. Никаких серьезных инцидентов не случалось с прошлого месяца, когда десять человек из тайной группы окружили одного из заключенных во дворе для прогулок. Когда они отошли, он лежал на земле, истекая кровью, с несколькими резаными и колотыми ранами от самодельного оружия. Таким способом группа скрывала нападавшего, которого трудно было вычислить, несмотря на обилие камер слежения. Пострадавшего сразу же отправили в лазарет.
Целый месяц – и никаких вспышек… Слишком долго. Но на горизонте уже маячила новая буря. Петр чуял ее, как запах озона в воздухе.
Петр Сушко, как никто другой, умел держать руку на пульсе тюрьмы. И то, что он унюхал несколько дней назад, его встревожило. Единственное, о чем он молил, это чтобы буря не накатила нынче утром. Нет, чтоб вас всех… Только не сегодня! Иначе ему снова отсрочат выход на свободу. Остальное его не касалось. «Выйти спокойно, без всяких передряг», – таков был его девиз.
Чтобы унять напряжение, Петр стал считать шепотом: если никто не придет, прежде чем счет дойдет до тысячи, он позовет охранника.
Но тут в замочной скважине повернулся ключ, и дверь распахнулась.
– Сушко, я отведу вас в канцелярию, чтобы вас освободили из-под стражи.
Наконец-то!
Петр спрыгнул вниз, даже не воспользовавшись лесенкой.
– Черт тебя дери, на этот раз обошлось, приятель, – шепнул ему сокамерник, и в его голосе не слышалось энтузиазма.
– Береги себя, Момо, – казал Петр. – Избегай всяких стрёмных дел. Эта тюрьма превратилась в настоящий гадюшник.
Он заметил, как во взгляде Момо промелькнул страх.
– Я знаю, приятель, я знаю… Жду любого условного знака.
Момо получил большой срок. Они стукнули друг друга по ладоням, и глаза Момо наполнились слезами.
– Пошли, Сушко, – сказал охранник и тихонько свистнул, приглашая идти за ним.
Петр прошел по узкому коридору, миновал запертые двери, радостно проскочил решетки и тамбур. Его сердце не было таким легким со времени первого флирта. Получасом позже он забрал свой нехитрый скарб, сложил его в спортивную сумку «Адидас», подписал нужные документы и вышел с территории тюрьмы.
Он с удивлением смотрел на площадь с выжженной травой и почти пустую парковку.
Черт, где же Флоран?
У них было условлено, что Флоран будет здесь к моменту его выхода. Что же случилось? Видимо, что-то пошло не так… У Петра не было телефона. Но в этот момент он был слишком счастлив, чтобы какая-то мелочь могла его отрезвить.
Сушко прождал минут двадцать, а потом чуть ли не начал отбивать чечетку от нетерпения. Это только там, внутри, время было как жвачка: тянулось, пока не рвалось, и торопиться было некуда. Здесь, на воле, все по-другому. Здесь каждая минута на счету. Он не собирался торчать тут и дожидаться непонятно чего.
Адрес у него был, и он решил ехать на автобусе. Петр познакомился с Флораном, когда они подрабатывали на киносъемках.