Бернадетт Пэрис – Дилемма (страница 45)

– Неважно. Ты вымоталась.

В темноте ее рука нашаривает мое лицо, проводит по морщинам.

– Ты тоже.

– Есть немного.

– Это был идеальный день. – Ее губы находят мои. – Спасибо тебе за все.

Мне нужно сказать ей.

– Ливия…

– Не сейчас.

Она снимает с себя полотенце и придвигается ко мне, впечатывая свое тело в мое, желая меня, и я съеживаюсь, отстраняюсь, потому что я не могу, мы не можем, не сейчас. Но мягкость ее кожи, прикосновения ее пальцев все-таки вовлекают меня в это, и в конце концов я хочу одного – забыться. Забыть то, что случилось. Пусть у нас все будет так, как всегда, пусть мы будем такими, как всегда. Какими мы больше никогда не будем. И я выкидываю из головы все мысли и думаю только о Ливии, о нас. В последний раз.

Ливия

ГОЛОВА АДАМА ТЯЖЕЛО ПОКОИТСЯ НА МОЕМ ПЛЕЧЕ, а мои руки сомкнуты у него за спиной. Он безумно устал, и я даже не уверена, что его сейчас хоть что-нибудь может разбудить. Я испытываю многоликое чувство вины – за то, что уснула, не дождавшись его возвращения из сарая, и еще больше за то, что использовала секс, чтобы мне не пришлось услышать то, что он собирался мне сказать. Бедный Адам. Говоря о нем, я бы никогда не употребила слов типа «хрупкий», но сейчас в нем действительно чувствуется необычная уязвимость, и это меня пугает. Всего за один день в нем изменилось что-то важное, что-то глубинное. Собственно, я не удивлена: узнать, что у твоей дочери, твоей любимицы, роман с одним из твоих приятелей, которого ты к тому же недолюбливаешь, – это, вероятно, вообще одна из худших вещей, какие может пережить мужчина. Если бы только он узнал об этом не на моем празднике…

Но тут я вдруг понимаю: он же пребывал в напряжении еще до того, как началась эта пресловутая вечеринка. Когда же он узнал? Я мысленно перебираю события прошедшего дня. Он был в отличном настроении, когда мы с ним проснулись вчера утром, и за завтраком чувствовал себя прекрасно. Потом я уехала с Кирин и Джесс, а он остался с Джошем. В какой-то момент он поехал в город, якобы за подарком для меня, а вернулся не с подарком, а с мигренью. Днем он позвонил своим родителям, но, кажется, не говорил с ними ни о чем важном. Он раздраженно отреагировал на приход Эми, а до этого говорил с Нельсоном и казался очень расстроенным. В его поведении за это время слишком много всяких странных мелочей, которые никак не вяжутся с его характером. И что он, собственно, хотел мне сообщить, когда мы с ним оказались вдвоем в саду, еще до начала праздника? Он хотел рассказать мне про связь Марни и Роба? Если да (мне не приходит в голову, о чем еще он хотел бы мне поведать), то он, видимо, узнал об их связи, пока был в городе.

Я начинаю осознавать, что на это вообще-то указывает все. Потому-то он и был в таком напряжении днем. Сами усилия, необходимые для того, чтобы притворяться, будто он не знает, наверняка дорого ему стоили. Особенно если учесть, что речь идет о Робе. Мне самой нелегко давались такие усилия, а для Адама это было еще тяжелее, потому что инстинкт побуждал его растерзать Роба, разодрать его в клочья. Узнав про связь Марни и Роба, я тайком ревела целых два дня. А у Адама не было такой роскоши, такой возможности хоть как-то примириться с этой новостью в одиночестве, прежде чем встретиться с Робом прилюдно. Вот почему у него был такой вид во время этого дурацкого происшествия с коробкой – казалось, он готов убить Роба. Значит, с Нельсоном он, видимо, все-таки говорил про Марни с Робом. Вероятно, Нельсон отказывался в это верить и сказал что-нибудь вроде «Мой младший брат никогда бы так не поступил», что объяснило бы почти истерический хохот Адама.

Или взять этот дневной звонок его отцу. Может, он хотел обсудить эту новость с Майком и в последнюю минуту раздумал, потому что чувствовал: сначала он должен сообщить ее мне. А следовательно, Клео должна была поведать Адаму о своих подозрениях еще утром. Может, они случайно столкнулись в городе, пошли выпить кофе – и все выплыло наружу во время их разговора. Вот почему Адам не забрал подарок для меня: как только она ему сказала, все мысли о подарке вышибло у него из головы. А мнимая мигрень понадобилась, чтобы всем объяснить, отчего он в таком дурном расположении духа.

Бедная Клео, бедный Адам. Я им ужасно сочувствую, и мне ужасно стыдно перед ними. Надо разбудить Адама и сказать – я уже знаю насчет Марни и Роба, я знаю об этом еще с тех пор, как Роб с Клео летали к ней в Гонконг. Но… я падаю духом. Он придет в бешенство: как это я позволила ему пить и шутить с человеком, который нас так чудовищно предал? Я как раз и боялась, что он подумает, будто я полтора месяца скрывала от него эту тайну (целых полтора месяца, а не всего несколько часов, как он), лишь бы не портить мне праздник.

Я еще какое-то время лежу неподвижно, прокручивая эти мысли в голове и ненавидя себя за них. Потому что я решила – пусть Адам расскажет мне про Марни и Роба, когда проснется, а я сделаю вид, будто ничего об этом не знаю. Только надо предупредить Макса, чтобы он меня случайно не выдал. Меня накрывает волна стыда. Как я могла даже подумать о том, чтобы солгать Адаму, да еще и втянуть Макса в этот обман? Но это очень облегчит дело. Положение и без того сложится непростое. Зачем усугублять его, признаваясь Адаму, что я уже знаю то, что он так отчаянно жаждет мне сообщить?

Медленно-медленно я извлекаю свое плечо из-под головы Адама, осторожно разжимаю объятия и мало-помалу начинаю убирать руки. Я готова в любой момент замереть, стоит ему пошевелиться. Но он спит беспробудным сном, понятия не имея о том, что я уже больше не обнимаю его. Тихонько выбираюсь из постели, натягиваю футболку, влезаю в джинсы, сую ноги в шлепанцы и так же тихо спускаюсь вниз по лестнице. Кейтеры унесли с собой посуду, приборы и бокалы, но в раковине громоздится стопка моих собственных тарелок, а пол не помешало бы хорошенько вымыть.

Мои именинные торты поставлены на боковой столик, каждый накрыт пленкой. Уже один их вид пробуждает во мне аппетит, и я вдруг понимаю, что почти не ела и не пила на собственном дне рождения. Всякий раз, когда кто-нибудь протягивал мне бокал, я делала лишь крошечный глоточек, после чего мне всякий раз казалось, что нужно срочно поставить бокал и заняться каким-то делом. Я принимаюсь за работу – загружаю в посудомоечную машину все, что в нее влезает, а более крупные вещи мою вручную. Потом убираю все на место, протираю разделочные столики, а затем делаю себе кофе – прежде чем приступить к мытью пола.

Выношу чашку в сад. Такое ощущение, что весь мир спит – кроме меня. Когда Джош и Марни были маленькими, я часто поднималась рано, чтобы побыстрее разделаться с домашними заботами. И день потом неизменно складывался удачно во многом благодаря тому, что я больше не переживала о всяких хозяйственных делах, намеченных на сегодня. Я рада, что сумела привести дом в порядок: к нам же придут гости.

Я не сразу соображаю, что ни на какой ланч к нам сегодня никто не придет. Ведь Адам уже знает про Марни и Роба.

05:00–06:00

Адам

Я ПРОСЫПАЮСЬ ОТ СЕРДЦЕБИЕНИЯ. Я знаю, случилось что-то жуткое, и я силюсь припомнить что. И тут я вспоминаю. Марни мертва. Ее больше нет. Я лежу неподвижно, пытаясь как-то справиться с болью потери, сотрясающей мое тело. А ведь так теперь будет всегда, вдруг понимаю я. Несколько секунд неосознанности, а затем реальность хлынет потоком, принося с собой горе и страдания.

Хорошо ли, что Ливия уже не лежит рядом? Да, иначе мне пришлось бы сказать ей прямо сейчас, в эту самую минуту. Видимо, она в ванной. Значит, я могу еще чуть-чуть повременить, подождать. Я пытаюсь ни о чем не думать, как-то заслонить свое сознание от кошмарного факта смерти Марни. Надо как-то защитить себя, чтобы я мог рассказать Ливии, не сломавшись. Но защититься невозможно.

Я знаю, что меня будет вечно преследовать именно это незнание. Незнание того, понимала ли Марни, что вот-вот погибнет. А поскольку мне этого никогда не узнать, я буду вечно терзать себя мыслями о том, что да, она это понимала, были секунды или даже минуты, когда она знала, что за ужас ее ждет. Я никогда не сумею примириться с тем, что Марни пришлось одной встретить смерть. Никогда.

Одним из самых больших моих сожалений всегда было то, что я не присутствовал при ее рождении: я тогда сидел в пабе с Нельсоном. К тому времени как Джесс меня там отыскала, все уже произошло. Важно ли то, что меня не было и при ее гибели? Может, это та цена, которую мне приходится платить за недостаточную заботу о ней до ее рождения. И за то, что сначала я вообще не очень-то хотел, чтобы она появилась на свет. Чтобы у нас был второй ребенок.

Я слышу, как открывается задняя дверь, слышу шаги на террасе. Ага, значит, Ливия внизу, а не в ванной. Интересно, давно она встала? Через открытое окно я слышу, как она мурлычет себе под нос какую-то песенку, и чувствую саднящую печаль. Сегодня последний день, когда она встала в радостном предвкушении предстоящего дня.

Я делаю колоссальное усилие, чтобы дотянуться до своего телефона. Мне это удается лишь потому, что нужно узнать, который час. Нужно понять, сколько я еще могу тянуть это самое время, прежде чем надо будет все-таки сказать Ливии. Оказывается, сейчас пять сорок пять. Еще солнце толком не взошло. В саду сейчас просто замечательно. Скорее всего, немного прохладно, зато очень красиво. Может, это как раз подходящее место, чтобы ей сказать? Сесть рядом с ней на садовую стенку. Мы будем окружены воспоминаниями о вчерашнем празднике. И напротив нас как раз будет Марнина ограда. А может, фотографии Марни только ухудшат дело. Если, конечно, его можно как-то ухудшить.