Бернадетт Пэрис – Дилемма (страница 16)
– Очень мило с ее стороны.
– Это будут первые выходные июля. Вы ничего на эти дни не запланировали?
– Нет, – отвечаю я. Потому что в своих мыслях я добиралась только до того дня, когда Марни приедет. Мое сознание отказывается идти дальше, оно пока к этому не готово. Последствия ее возвращения будут колоссальными, и заглянуть дальше я просто не в состоянии.
– Мы тоже в эти дни свободны, – замечает Кирин. – Ух ты, еще одна вечеринка, которой можно ждать с нетерпением! Шикарно!
– Не думаю, что нас на нее позовут, – возражаю я со смехом.
– Тогда вы все заявитесь ко мне, устроим собственную!
Я улыбаюсь Кирин, хотя точно знаю – ничего такого не будет. И это знание наполняет меня отчаянием и печалью. А как насчет всего прочего, что мы, все шестеро, так любили делать вместе? Как насчет Рождества? Мне нужно, чтобы каждое мое Рождество наполняли люди, любовь, смех, потому что именно в эти дни я острее всего чувствую родительское отторжение. Вообще-то непонятно, почему так происходит: с семейством Адама мне всегда было приятнее отмечать Рождество, чем когда я отмечала его с собственными родителями, еще до того, как в моей жизни появился Адам. Но стоит мне открыть глаза рождественским утром, как внутри меня словно бы отверзается громадная дыра, которую не в силах заполнить никто – даже Адам, Джош, Марни и все мои друзья.
Мне пришлось свыкнуться с чувством покинутости в наши первые годы с Адамом. Он столько раз покидал меня – теперь кажется чудом, что мы все-таки пережили то время и не расстались. Моя обида никуда не делась, хоть я и не собираюсь ему об этом говорить. Он так старался загладить свою вину, он будет страшно огорчен, если узнает, как я по-прежнему переживаю все это. Как все это на меня по-прежнему действует, по ночам словно бы подкрадываясь ко мне. Обида до сих пор грызет меня. Обида на него – за все, через что он заставил меня пройти.
Когда он ушел в первый раз, я не сомневалась, что он попал в аварию или что его убили. Я так и видела его тело, избитое, переломанное, в каком-нибудь кювете, я представляла себе, как вот-вот постучат в дверь, явятся двое полицейских, мужчина и женщина, встанут на пороге. Он не сказал, куда идет, и я подумала, что он просто пошел по магазинам. В тот вечер он так и не вернулся, и я решила, что он заехал к Нельсону, вздумал у него переночевать. Я рассердилась, что он мне не позвонил, и с ума сходила от беспокойства. Ни у меня, ни у него не было мобильного, в девяносто седьмом году они стоили слишком дорого, по крайней мере для нас, и я никак не могла с ним связаться, чтобы выяснить, где он.
На другой день он тоже не объявился, и я пошла в полицию. Я отлично видела, что, по их мнению, я поднимаю шум из-за сущих пустяков. Вероятно, они бегло оценили ситуацию (совсем юные супруги, практически дети, и уже с ребенком на шее) и решили, что у него роман на стороне. Они посоветовали мне подождать «еще пару деньков», но я была просто не в состоянии поверить, что Адам заставит меня так беспокоиться, что он не попытался бы со мной связаться, если бы мог.
Мистер Уэнтуорт отнесся ко мне более сочувственно, чем полиция. Когда я разревелась прямо у него в мастерской, он уговаривал меня не переживать, уверял, что Адам просто «выпускает пар» и что «в конце концов он объявится». Он и объявился три дня спустя, и тогда мне стало ясно – ему и в голову не пришло сообщить, что у него все в порядке. Мало того, он и не думал раскаиваться: по его словам, мне следовало бы понять, что он с Нельсоном. После этого во мне что-то умерло. Он проделывал это снова и снова, и я внутренне поклялась: никогда не прощу ему беспокойство, которое он заставляет меня переживать. Потому что каждый раз меня охватывал страх, что теперь-то с ним действительно что-то стряслось.
Я знаю, нехорошо так думать, и я вообще-то думаю так, лишь когда вспоминаю те скверные времена, но иногда, редко-редко, мне даже хочется, чтобы он на своей шкуре испытал, каково это – не знать, где находится человек, которого ты любишь, и сходить с ума от беспокойства. Опасаясь, что случилось худшее.
14:00–15:00
Адам
НЕ ПОМНЮ, КАК Я ДОБРАЛСЯ ДОМОЙ. Но вот я здесь, стою рядом с мотоциклом, в гараже, в окружении знакомых запахов – масла, картона, пыли. Как будто последних двух часов вообще не было. Я в состоянии думать лишь о Марни. Сейчас она наверняка попеременно испытывает два чувства – облегчение, что не успела на пересадку, и ужас при мысли о том, что бы с ней произошло, если бы успела. Как она может не думать сейчас о тех, кто полетел этим рейсом, кто успел на этот самолет, успел занять свои места? Я знаю Марни, ее начнет грызть неотвязное чувство вины – за то, что ее так злило это опоздание, за то, что теперь ей есть о чем рассказать. За то, что она выжила, а другие погибли.
Мои пальцы сами находят телефон, разблокируют экран, нашаривают вотсап. Ничего не изменилось, два моих послания остаются непрочитанными.
Я вхожу в дом. Джош стоит посреди холла, в руке у него здоровенный сэндвич.
– Можно мне на него посмотреть? – спрашивает он жадно.
Избегая его взгляда, чтобы он не понял, что что-то не так, я снимаю куртку, вешаю ее в шкаф, на крючок.
– На что посмотреть? – спрашиваю я.
– На кольцо для мамы. Можно мне его увидеть? Или оно завернуто?
Я не сразу вспоминаю, о чем речь.
– Нет, я… оно еще не готово.
– Как это – не готово? Почему?
– Размер не тот, – на ходу придумываю я. – Забыли, что его надо поменьше сделать.
Он садится на ступеньку, откусывает от сэндвича.
– Но сегодня сделают? Успеешь его забрать до вечера?
Я уже иду к кухне. Мне надо побыть одному.
– Надеюсь, – отвечаю я. – Они мне позвонят, когда сделают. Скажут, что уже можно забрать.
Он тащится за мной на кухню.
– А ты разве не мог взять его как есть? Мама не возражала бы, даже если бы оно оказалось великовато.
Мне хочется ответить: да заткнись ты, ради бога, плевать на кольцо, я сейчас хочу только, чтобы Марни позвонила.
– Думаю, не возражала бы, – вежливо говорю я. – Об этом я не подумал. Просто хотел, чтобы оно было ей как раз, чтобы она могла его нормально надеть, как только я его подарю.
– Они, значит, его сейчас подгоняют?
– Видимо, да.
– Но они сказали, что оно точно будет готово сегодня днем? – настаивает он с набитым ртом. – Если хочешь, я сам за ним съезжу.
Я поворачиваюсь к нему и почти кричу:
– Джош, они обещали позвонить. А до тех пор я не могу ничего сделать!
Он так и замирает, не дожевав. Краем глаза я вижу, как Мёрфи поднимает голову: своими криками я потревожил его сон.
– У тебя все в порядке, па? – осторожно интересуется Джош.
Я изо всех сил стараюсь сохранять спокойствие:
– Да, все нормально. Просто немного обидно, только и всего.
– Вид у тебя не очень.
– Голова побаливает.
– Паршиво. Ты принял что-нибудь?
– Нет.
От острой потребности в личном пространстве у меня начинается кожный зуд. Я направляюсь к лестнице:
– Пойду в ванную, посмотрю, что там есть в шкафчике.
– А то, может, приляжешь? Все равно сейчас нечего делать, все под контролем. Скоро Макс придет, помочь с гирляндами и прочим.
Упоминание о Максе окончательно выводит меня из себя.
– Мама знает, что он придет?
– Ну да, а что?
Не стоило мне этого говорить, просто у меня голова не на месте. Джош сейчас мало бывает дома и не заметил, что Лив держится с Максом не так, как прежде. Мы его знаем с детских лет, он для нас практически член семьи. Макс для Джоша – то же самое, что для меня Нельсон. И Ливии всегда очень нравилось, что он здесь, с нами. Но несколько месяцев назад все изменилось. Теперь она выглядит отчужденной всякий раз, когда он навещает нас, приезжая домой из университета. Она всячески его избегает: то ей срочно надо позвонить, то куда-то сбегать по делам. Когда я упомянул об этом, она ответила, что мне так только кажется. Но я же знаю Ливию. И я знаю, что Макс тоже все видит, даже если Джош ничего не заметил, потому что он теперь избегает ее не меньше, чем она его. Мне бы стоило получше расспросить Ливию, и когда-нибудь я так и сделаю. Но не сегодня, конечно.
– Да так, – небрежно отвечаю я Джошу. – Знаешь, я, пожалуй, все-таки пойду прилягу. – Он удивленно косится на меня – я никогда в жизни не «ходил прилечь», во всяком случае, посреди дня. – На часок, не больше, – добавляю я.
Я поднимаюсь наверх. Добравшись до второго этажа, вдруг обращаю внимание на дверь в спальню Марни. Никогда прежде я так не смотрел на эту дверь. Собственно, я видел ее сотни раз с тех пор, как Марни уехала в Гонконг: когда поднимался, когда спускался, когда входил и выходил из своей спальни, – но никогда еще я не видел ее так ясно. Никогда толком не замечал, как сбита белая краска в правом нижнем углу. Как стерлась латунь ручки – ровесницы самой двери. И эти три дырочки от гвоздей – когда-то Марни настояла, чтобы сюда повесили деревянную табличку с ее именем, которую она нашла на рождественской ярмарке больше десяти лет назад.
Открываю дверь и вхожу. Тут все наполнено Марни. Никуда не делись ее постеры на стенах, вот актер из «Игры престолов», другие лица мне не знакомы. Ее книги по-прежнему стоят на полках: цикл про Гарри Поттера, «Властелин колец», трилогия «Северное сияние», но еще и творения Джейн Остин и Нэнси Митфорд. На мраморной каминной полке стоят ее фотографии: на одной-двух она со мной, Ливией и Джошем, но на большинстве она с друзьями по школе и университету. Почти на всех фигурирует Клео, что неудивительно. Есть даже особый раздел этой частной фотовыставки: на этих снимках они всячески дурачатся и корчат рожи.