Бентли Литтл – Вечер баек на Новый Год (страница 26)
Он переместил мою руку к центру своей груди, впиваясь ногтями в ткань и раздирая ее. Он хотел быть раздетым. Я стянула кожу с его грудины, разрывая туловище, освобождая корчащиеся внутренности, жаждущие выхода. Мои пальцы резали и хватали, становясь все более скользкими от его жидкостей, пока его новая форма не закрутилась вокруг нас, мандала из извивающихся усиков с крошечными крючками на каждом конце. Они хлестали и кружились вокруг меня, сдирая кожу с моих костей. Теперь мы были опутаны сетью конечностей и мяса. Все содрогалось от ледяного холода.
Такая всепроникающая боль, какую я когда-либо знала, превратила меня в громоотвод. Я никогда не чувствовала себя такой живой, как в ту секунду, невесомой и обнаженной в его чудовищной хватке. Мое тело, арбалет агонии, пускало стрелы в темное сердце забвения. Щупальца рыскали в поисках тайных щелей, систематически выдергивая из моих внутренностей комки хряща, зазубренные куски сырых эмоций, которым я позволила загноиться и прилипнуть к моим органам. Вина, стыд, сомнения, нерешительность, ревность, страх - он вытащил их все из моего тела и выбросил в пустоту, как объедки.
Я видела нас в той комнате, сросшуюся массу материи, вращающуюся в сферическом коконе. Я видела все комнаты, видела толкающиеся, скользящие, капающие вещи, пирующие друг на друге и блуждающие по лабиринту темного общего разума. Мы все это видели, чувствовали. Наши умы подключились к сознанию, знающему только боль и уничтожение.
Я видела ту ночь. Видела, как таз моего дяди колол, колол и толкал в меня. Сперма, кровь и страх во рту, и жгучая боль от тысячи подобных завоеваний, отдающаяся в позвоночнике. Лица расплывались и становились нечеткими, пока не появилась
Я видела ее рождение. Белое раскаленное копье, вылетевшее из моего тела, пылающее от третьего глаза до шеи, вниз по спине и вырывающееся из пустоты моей промежности. Она была глыбой сгустков боли, шатаясь шла вперед к источнику своей боли, безглазая рана на лице распалась, обнажив ряд за рядом кровавых, раздробленных зубов. Когтями гарпии она рвала волосы, капиллярные сети распускались, как крылья, на ее спине. Она швырнула тело моего дяди на пол, вонзив в него язык, внезапно превратившийся в шип. Затем она закричала, мерзким гортанным криком, выплевывая куски мяса на его окаменевшее лицо. Мой голос, ее голос, придающий форму каждому жалкому существу, которое когда-либо страдало без согласия. Его плоть разлетелась от удара ее печали, и ферма превратилась в водоворот разрывающей, скручивающей, неумолимой энергии. Все разлетелось на части: коровник, коровы, собаки, свиньи, мой дядя, мои кузены. Я. Все взорвалось от искренности ее боли.
Я почувствовала, как его тело содрогнулось от тяжести ее присутствия. Теперь каждая унция его воли была вложена в меня силой. Я разлетелся вдребезги, как туманность, извергая острые осколки света по всей Вселенной. Каждая струна моей души и все темные коммуны пели о том, что мы были одним целым.
Мы - ЕДИНЫ.
ЕДИНЫ.
Потребовалось много времени, чтобы
В этом состоянии было странное удовлетворение - легкое и чистое, не несущее ничего, кроме веса воздуха и влаги. Полагаю, было неизбежно, что мое эго возобладает, что идея моей собственной важности проникнет в пространство, и я начну процветать. Простота не могла длиться долго; эволюция - упрямый зверь. На ферме я считала, что все кончено, что я наконец-то нашла убежище в тишине, вдали от кошмарной жизни, которую я знала. Но что-то зашептало мне тогда, и на этот раз я зашептала сама себе, желая, чтобы ядро моего существа мечтало о более глубокой цели, о чем-то, проскальзывающем мимо моего сознания, текучем и убедительном, как прилив.
Я лелеяла свое семя, сосредоточившись на размножении клеток, и медленно вязала себя в единое целое иглой своей воли. С момента инициации я помнила гораздо больше, чем когда-либо могло вспомнить мое смертное "я", и у меня было много времени для воспоминаний в этой подвешенной петле. Чем больше я вспоминала, тем плотнее становилась, пока разрозненные частицы не начали сталкиваться друг с другом, создавая трение и тепло, необходимые для конденсации. Я стала лужицей, плазменным бассейном поэтического потенциала, и из этой эмбриональной воды, смешанной с нашей кровью, я потянула себя вверх, заставляя кости кальцифицироваться, а органы расти. Мое сердце начало биться, и я развивалась, свернувшись в бутон становления, удерживаемый на ладони Древних.
Я помнила то, что помнили Они, я видела их кровавые сны. Я видела апокалиптические концы тысячи миров и чувствовала их, восстанавливая и омолаживая в своих бездонных гнездах. Сколько раз они восставали из сна? Воскресали из векового сна, чтобы увенчать безумие мира. Отчаявшаяся душа природы снова и снова призывала их, и они восставали, чтобы победить ее врагов, чтобы она не сломалась под их требованиями. Они разрывали мир на части, топили его в потопах, пировали на его детях, испепеляли его огненными скалами. После этого он был вынужден снова расти, а они отступaли, чтобы наблюдать за разорванными краями реальности. Тень Гeи[15], ее любовники, предвестники нового рассвета.
Теперь я знаю с абсолютной уверенностью, что когда придет время, я буду там, с открытым сердцем и широким как небо, как их жрица, их проводник и
Без кожи, мы -
ДЖОН ПУТИНЬЯНО
"СХОЖДЕНИЕ ВО ТЬМУ"
Когда я совершаю ошибку, я стараюсь не обращать на это внимания. Живу дальше, как будто этого никогда и не было. Вспоминаю события не так, как они произошли, а так, как хочу их помнить. Только так я могу полностью контролировать свою жизнь. Знаю, что это ложь, но лучше жить счастливой ложью, чем жалкой правдой.
В городе полно мусора. Даже лучшие поэты не могут украсить город Броктон. Это гноящаяся задница к югу от Бостона. Мерзкий эпицентр отвратительной грязи. Я чертовски ненавижу этот город.
Сейчас три часа ночи, черт возьми. У меня убийственное похмелье, и за столом сидит этот жалкий недочеловеческий мусор. Какой-то придурок лет двадцати пяти с детскими голубыми глазами. Волосы до плеч, зачесаны назад, чтобы можно было рассмотреть его красивые черты лица. Неряшливая борода, та, что обычно встречается у преступников, только добавляет ему загадочности и очарования. Он из тех плохих парней, о которых мечтают женщины. Полная противоположность мне.
Мне сорок шесть, я лысею, немного полноват, и у меня усталые налитые кровью глаза. У меня хриплый кашель из-за чрезмерного курения. Мой голос надломлен от виски, так же, как надломлена моя душа. Я уродливый, старый, лысый мудак, которого бросила шлюха-жена... и ради кого она бросила меня? Ради такого же, как этот симпатичный маленький ублюдок, этот все еще не снявший подгузников слащавый пиздюк.
Я - детектив из города Броктон, и этот молодой панк передо мной обвиняется в убийстве. И все же это я - мешок с дерьмом. Мерзкий и отвратительный стареющий ублюдок.
Он улыбается мне. Я хочу взять свою руку, сжать ее и ударить его по щеке. Ничего так не хочу, как разбить его идеальный гребаный нос. Держу пари, так много женщин раздвигают ноги ради этого маленького ублюдка, этого ничтожного человеческого компоста. Возможно, он трахнул мою жену. Он в ее вкусе. Ей нравятся молодые, привлекательные и с чертами плохого парня. Да, моя сучья жена-шлюха хочет полной противоположности мне. Она может ебаться с мужчинами вдвое моложе себя и делать это за моей спиной, но подонком все равно буду я.
Что за сообщение она мне прислала? Кажется, там было сказано:
Но хватит обо мне и моей дерьмовой жизни... У меня есть работа.
- Так кто же эта хрустящая женщина в твоей квартире? – спрашиваю я.
Он продолжает сидеть с этой глупой улыбкой, с этой дерьмовой ухмылкой, от которой мне хочется взять свою шариковую ручку и выколоть его чертовы голубые глаза. Я хочу воспользоваться ключами от машины и процарапать глубокие борозды по всему его красивому лицу. Хочу сделать его отвратительным уродом на цирковом представлении.
- Эй, ты долбаный немой что ли?
- Извините, детектив, но я просто пытался понять, кто вы такой, - oн отвечает дерзко, меня от этого тошнит.
- О, правда, ну а теперь тебе все ясно?
- Кристально.
Уверенность этого парня сводит меня с ума. Я ничего так не хочу, как выбить его идеальные зубы и запихать их ему в глотку.
- Ну, я просто ебать, как польщен. Могу я продолжить свой допрос?