Бенедикт Сарнов – Если бы Пушкин… (страница 145)

…Я к ней в ВЦСПС, в ноги падаю, Говорю, что все во мне переломано. Не серчай, что я гулял с этой падлою. Ты прости меня, товарищ Парамонова!

Помимо поразительной словесной точности, психилогической и социальной подлинности этих речевых характеристик, какие точные, глубокие и, вместе с тем, не банальные, изысканные рифмы: «Грановитую — за границею», «поролоновый — Парамонова», «падаю — падлою».

У Булата вы ничего подобного не найдете.

Он берет не техникой, а — душой.

У него сама душа поет.

Это проявляется, между прочим, и в том, что он не боится быть и патетичным, и выспренним. И даже банальным.

Он, кстати, единственный из всех своих собратьев, не скрывает — и не стыдится — своего родства с Вертинским.

Помните — у Вертинского:

Как поет в хрусталях электричество, Я влюблен в вашу тонкую бровь. Вы танцуете, ваше величество! Королева любовь.

А вот — у Булата:

Тьмою здесь все занавешено И тишина, как на дне. Ваше величество, Женщина, Да неужели — ко мне? О, ваш визит, как пожарище! Дымно, и трудно дышать. Ну, проходите, пожалуйста, Что ж на пороге стоять. Кто вы такая? Откуда вы? Ах, я смешной человек! Просто вы дверь перепутали, Улицу, город и век.

Не только по этому его стихотворению судя, но и по многим другим — он и сам тоже перепутал «улицу, город и век». Кто еще — кроме него — из поэтов XX века осмелился бы вот так просто и естественно воскликнуть: «О!» Или: «Ах!» Разве только Есенин. И, как у одного только Есенина, у него тоже все эти «О!» и «Ах!» почему-то не кажутся искусственными, выспренними, стилизованными, ненатуральными. В его устах эти давно уже вышедшие из употребления, старомодные восклицания звучат органично, естественно. Потому что, как прекрасно он сам сказал однажды:

Каждый пишет, как он слышит. Каждый слышит, как он дышит. Как он дышит, так и пишет, Не стараясь угодить… Так природа захотела. Почему? Не наше дело. Для чего? Не нам судить.

Естественно, легко и просто — как дыхание — вылились и отлились в этих немногих словах два — главных — закона художественного творчества. Первый: «Как он дышит, так и пишет». И второй: «Не стараясь угодить».

Менее всего, я думаю, имеется тут в виду, что поэт (художник) не должен стараться угодить начальству. Угождать властям — это уж самое последнее, самое постыдное дело. («Беда стране, где раб и льстец одни приближены к престолу…») Не стараясь угодить — это значит не заискивать ни перед модой, ни перед читателем — не идти на поводу у чьих бы то ни было — пусть даже самых изысканных, самых «передовых» — художественных заветов и вкусов. Быть верным только себе. Своему дару. Органически присущей каждому истинному художнику потребности выражать себя, изливать душу свою — «в заветной лире»:

Моцарт на старенькой скрипке играет. Моцарт играет, а скрипка поет. Моцарт отечества не выбирает — просто играет всю жизнь напролет.

Художник не выбирает не только отечества, но и эпоху, в которой суждено было ему родиться, жить и творить. Не выбирает он себе и аудиторию: приходится довольствоваться той, какая ему досталась. Но это все неважно. Не имеет значения. Какая бы ни выпала ему судьба, он должен делать свое дело:

Не обращайте вниманья, маэстро, не убирайте ладони со лба.

Тут, конечно, возникает естественный вопрос: а как же читатель? Не читающая публика сезона, суждениями и вкусами которой можно пренебречь, а — тот идеальный, главный потребитель истинного искусства, ради которого он, художник, должен жить и творить? Ведь не только Ленин с товарищами вдалбливали нам, что искусство должно принадлежать народу Разве не об этом же говорил, не этим же гордился и сам великий основоположник новой русской литературы, наш национальный гений: «И долго буду тем любезен я народу…»

Не думать даже и о народе? Вообще ни о ком? Не только о современниках, но даже и о потомках? Угождать только себе — своим капризам, желаниям и прихотям? Не мелко ли это?

У Булата Окуджавы есть свой ответ на этот вопрос. И ответ этот, как всегда у него — прост и ясен. Но при всей своей ясности, краткости и простоте он — исчерпывающий:

У поэта соперников нету ни на улице и ни в судьбе. И когда он кричит всему свету, это он не о вас — о себе. Руки тонкие к небу возносит, жизнь и силы по капле губя. Догорает, прощения просит: это он не за вас — за себя. Но когда достигает предела и душа отлетает во тьму… Поле пройдено. Сделано дело. Вам решать: для чего и кому То ли мед, то ли горькая чаша, То ли адский огонь, то ли храм… Все, что было его, — нынче ваше.