Бен Кейв – Опасен для общества. Судебный психиатр о заболеваниях, которые провоцируют преступное поведение (страница 53)

Она позвала меня после обхода палаты. Я сел на кровать рядом с ней, и она взяла меня за руку. Пациентка сказала мне, что поговорила со своими детьми и попросила их прийти к ней в тот же вечер.

– Мы собираемся попрощаться, – сказала она мне. – Я хотела вас попросить, доктор… После того, как они уйдут, не могли бы вы увеличить дозу моего лекарства?

Она сделала паузу перед тем, как сказать «увеличить», просто чтобы убедиться, что слово правильно произнесено и что я его ясно расслышал.

– Вам очень больно? – спросил я ее.

– Ужасно, доктор, ужасно. – А потом она слегка поморщилась, чтобы показать, насколько ситуация кошмарна.

Она играла, и я знал, что она играла, и она знала, что я знал, что она играла.

Но ирония в том, что это не было притворством. Ее боль действительно была ужасной. «Никто не должен умирать в муках», – такова мантра консультанта для неизлечимо больных пациентов, у которого я учился. Поэтому я внес изменения в схему приема лекарств и показал ее дежурной медсестре.

– Ты уверен? – уточнила она. – Такая большая доза?

– Определенно, – кивнул я.

– Начнем давать новую дозу после того, как семья придет навестить ее? Они позвонили, чтобы сказать, что приедут сегодня вечером.

Я снова кивнул.

– Хорошая идея.

Позже меня вызвали обратно в отделение, чтобы навестить другого пациента, и я побеседовал с дочерью миссис Бейнбридж – той самой, что была медсестрой.

– Сколько ей осталось? – спросила она.

Она уже знала ответ, но просто хотела обсудить все.

– Недолго, – сказал я.

Это был прекрасный разговор о жизни и смерти и, что более важно, о том, как мы умираем. Я сказал ей, что ее мать, вероятно, очень скоро умрет, «но не от боли», – добавил я, уверенный в том, что прописал такую дозу опиатов, что ими можно обеспечить бóльшую часть Южного Лондона.

Я пошел домой, позвонил другу, чтобы тот зашел ко мне, выпил значительно больше алкоголя, чем рекомендуют врачи, и вернулся в больницу на следующее утро с чем-то вроде головной боли.

Иногда в таких отделениях, как это, добрые медсестры жалели дежурного врача и не будили его, когда кто-то умирал ожидаемой смертью. А это означало, что в начале рабочего дня нужно зайти в палаты с закрытыми занавесками и подтвердить смерть пациентов.

– Смерть скольких пациентов нужно констатировать? – спросил я, оглядывая отделение.

– Ни одного, – ответила дежурная медсестра. – Прошлой ночью смертей не было.

– А миссис Бейнбридж, женщина на шестой койке. Что насчет нее? – пробормотал я, тут же пожалев о предложении приятеля открыть вторую бутылку вина.

Она снова покачала головой.

– Вы точно давали ей лекарства в предписанной дозе? – с напором спросил я.

Она указала на кровать, где лежала миссис Бейнбридж.

– Иди и поговори с ней.

Я оглянулся и увидел высокую женщину в цветастом платье, стоящую у кровати. Она немного напоминала дочь миссис Бейнбридж, но старше. Ее лицо было расслабленным, и она улыбалась мне.

Я пошел, чтобы представиться, и, подойдя к ней, остановился, раскрыв рот от изумления. Я никогда раньше не видел, чтобы она стояла.

– Я вас не узнал, – признался я.

– Я тоже не ожидала вас увидеть, – сказала миссис Бейнбридж, снова беря меня за руку. – Спасибо вам за снотворное, которое вы дали мне прошлой ночью. Я уже несколько недель так хорошо не спала. – Она понимающе подмигнула мне, когда сказала «снотворное». – Если я выпишусь, доктор, могу ли я продолжать принимать те же лекарства дома?

Я рассмеялся и посмотрел на высокую, элегантную и хорошо отдохнувшую миссис Бейнбридж.

– Вы знаете, что снотворное – это…

Но миссис Бейнбридж мягко сжала мою руку, давая мне понять, что лучше больше ничего не говорить.

– Это снотворное, доктор, – она очень четко произнесла это слово, – позволит мне умереть дома.

На следующий день я выписал миссис Бейнбридж и смотрел в окно, как она выходит из больницы в сопровождении дочери, держащей в руках большой пакет с опиатами. Миссис Бейнбридж умерла три недели спустя. Ее дочь позвонила мне и спросила, что делать с остатками лекарств.

«Продайте их, не сообщая службе по борьбе с наркозависимостью. Это погасит вашу ипотеку».

Но я дал ей надлежащие рекомендации и посочувствовал.

От службы по борьбе с наркозависимостью всего несколько минут ходьбы вверх по склону до аптеки, где большинство пациентов получают свои лекарства. Не могу сказать, специально ли обратил внимание Эдриан, пациент, которого я лечил несколько лет спустя в отделении средней степени безопасности больницы Святого Иуды, на почтовое отделение по соседству с аптекой. Думал ли он, идя мимо него за метадоном: «Как-нибудь я ограблю это почтовое отделение», так же, как я когда-то задавался вопросом, буду ли я работать в больнице Святого Иуды? Я не знаю. Но тот факт, что он действительно ограбил почтовое отделение по соседству с аптекой, неоспорим. Само по себе это событие не привлекло бы моего внимания – наркозависимые постоянно грабят и воруют, а ограбление почтового отделения вряд ли тянет на новость национального масштаба. Но меня беспокоило, что грабитель находился под моей опекой, и я только что дал ему «отгул», как оказалось для того, чтобы он мог пойти и ограбить почтовое отделение.

«Психиатр помогает грабителю». Так мог бы звучать газетный заголовок.

КОГДА ПАЦИЕНТ ЛОЖИТСЯ НА ЛЕЧЕНИЕ В БОЛЬНИЦУ, ОН НЕ ПРОВОДИТ ВСЕ ВРЕМЯ В ПАЛАТЕ.

Раздел 17 Закона о психическом здоровье позволяет мне временно выпускать пациентов из больницы. Человек может уйти на пару часов, например к парикмахеру, или на целый день для посещения занятий в колледже. По мере приближения выписки пациентам часто предоставляется целая серия «отгулов», чтобы они смогли провести вечер в своем новом жилье. Это хороший способ проверить, как пациент будет себя ощущать в новых реалиях, убедиться, что он готов к выписке и что общественные службы предпримут нужные действия в случае чрезвычайной ситуации.

К тому времени, когда Эдриан ограбил почтовое отделение, он пролежал в больнице почти четыре года. В двадцать с небольшим лет у него развилась паранойя, но при этом он плохо принимал лекарства.

– У меня нет шизофрении, – настаивал он. – Меня держат здесь из-за наркотиков.

Правда заключалась в том, что у него была шизофрения, а также зависимость от опиатов. Такой набор диагнозов должен означать, что человек получит более тщательное лечение, но, к сожалению, иногда происходит прямо противоположное. Наркологические службы не могут лечить пациентов из-за шизофрении, а общественные бригады не знают, как лечить зависимость, так что в конце концов эти люди вообще не получают никакого лечения.

Эдриан начал употреблять марихуану в подростковом возрасте и довольно быстро перешел на амфетамины, а однажды попробовал немного героина. Сначала он курил его. Я помню его взгляд, когда он описывал свой первый опыт.

– Это было просто самое лучшее в жизни. Я никогда не был так спокоен.

Примерно через три месяца он начал делать инъекции и вскоре стал тратить на наркотики около ста фунтов стерлингов в день. Не так много профессий могут обеспечить такой доход, поэтому он сделал то, что делают почти все, – обратился к преступности.

– Я останавливал людей на улице и притворялся, что у меня пистолет. Тогда я забирал бумажник и телефон. Я пробовал воровать в магазине, но кражи на улицах провернуть проще и быстрее. В основном я охотился за детьми из элитных школ. Иногда я грабил стариков. Я не хотел неприятностей.

Но его поймала полиция, когда он пытался ограбить четырнадцатилетнюю девочку прямо возле ее школы, а затем его поместили в Кэмпсмур.

– Я слышу голоса уже около двух лет, – сказал он медсестре в приемном покое. – Я ходил к врачам, но они просто сказали, что мне нужно обратиться в наркологическую службу. Я пытался, но там сказали, что у меня шизофрения. У меня начинается паранойя по любому поводу.

Через месяц он уже не выходил из своей камеры. Он перестал есть, потому что думал, что еда отравлена, и считал, что один из тюремных надзирателей заставляет его вырывать волосы. Когда я впервые встретил его, у него были большие участки с алопецией[54] на голове.

– Он заставляет меня это делать, – сказал он, прежде чем повернуться к медсестре, работающей со мной. – Почему ты так на меня смотришь?

Затем он попытался перевернуть стол и плюнул в нас.

Мы тогда перевели его в клинику, и после оглашения приговора он остался со мной в больнице Святого Иуды. Поэтому, когда суд обратился ко мне, чтобы выяснить, почему он все еще содержится под стражей в соответствии с Законом о психическом здоровье, я сказал:

– Совершенно очевидно, что у него рецидивирующее и временно ослабевающее заболевание, характеризующееся галлюцинациями, пассивностью и параноидальным бредом. У него шизофрения, осложненная употреблением наркотиков, а не психоз, вызванный наркотиками. Мы лечим его психическое заболевание, а не только зависимость.

В конце концов на это ушло почти четыре года, после чего Эдриан был наконец готов покинуть больницу. Время от времени он страдал паранойей, но не делал ничего такого, что означало бы, что он нуждается в стационарном лечении. Ему потребуется тщательное наблюдение со стороны местных бригад и еще более тщательный контроль за приемом лекарств. Социальный работник нашел ему специализированное медицинское учреждение для последующего ухода. Это было действительно хорошее заведение, гораздо лучше, чем все, в которых я работал, когда был студентом-медиком. Если что-то и можно назвать рутинным делом в судебной психиатрии, так это плановую выписку Эдриана.