Бен Элтон – Время и снова время (страница 45)

В один из таких мучительных моментов полуяви-полусна он открыл глаза и увидел Бернадетт Бёрдетт.

Она говорила с ним. Говорила, говорила, говорила. Голос ее был приятен, хоть он понимал, что бредит.

Она сказала, что он непременно выкарабкается…

Беспременно выкарабкаесся, чё ты.

И еще сказала, что до тех пор будет с ним разговаривать.

Его переполнила благодарность. Он знал, что плачет. Плачет во сне. Но куда подевалась Кэсси? Почему она-то не сидит у его кровати? Почему снится одна Бернадетт?

Наверное, потому, что она ужасная говорунья. Мнилось, будто она рассказывает:

– Весь это кошмар про толпу, собравшуюся линчевать Розу Люксембург, попал в британскую прессу. Ты же понимаешь, особый интерес вызвал загадочный англичанин, рослый и светловолосый, писаный красавец, который выручил Розу и поплатился за свое рыцарство, получив пулю. Только представь, милый Хью, как я навострила ушки. Ведь вся я была в мыслях о том, доведется ли вновь увидеть моего загадочного англичанина, уехавшего в Берлин. И это был именно ты! Из документов узнали твое имя и даже опубликовали твои фото. Паспортную фотографию и еще такой зернистый снимок, где ты стоишь на помосте перед штаб-квартирой СДПГ. Я глазам не поверила! Да уж, ты умеешь привлечь интерес.

Рассказ тек. Стэнтон не знал, получил его разом или частями. Казалось, он уже не в первый раз слышит чрезвычайно знакомую историю.

– Личность твою установили, но ни в Берлине, ни в Англии не нашли никаких сведений о тебе. Ну еще бы, правда? Учитывая… гм, как бы это выразиться… твою профессию. Газеты просили откликнуться всякого, кто тебя знает. Вообще-то я тебя довольно плохо знаю… ну разве что в весьма интимном ракурсе, который вряд ли помог бы тебя опознать. И потом, я думала, может, и не надо тебя опознавать, поскольку ты, скажем прямо… – голос перешел в хриплый шепот, – шпион. Я решила, лучше всего поехать и посмотреть, чем я могу помочь. Может быть, перевезти тебя на родину. Но, к сожалению, ты в неважном состоянии, Хью… они говорят, тебя нельзя транспортировать. О господи, я уже двадцать раз тебе все рассказала и сейчас начну по новой, потому что мне кажется, от моей болтовни тебе лучше…

Стэнтон не перечил. Он надеялся, что этот прелестный голос проводит его в последний путь, в конце которого он встретится с Кэсси и расскажет ей (не все, конечно) о своей ирландской подруге… Вот только надо кому-то о чем-то сказать… чтобы принесли… никак не вспомнить…

Вновь пробился голос Бернадетт. Она держала его за руку и рассказывала о Розе Люксембург:

– Нынче утром она тебя проведала. Такая смелая, ей же опасно появляться на улицах. Куча телохранителей ни на шаг от нее не отходят. Просто невероятно, что ты рассказал ей обо мне! Я чуть не сомлела, узнав, что ты обмолвился об ирландской суфражистке, поклоннице Розы! Так мило, что ты вспомнил. Да еще сказал, что спас ее ради меня. Она всерьез меня благодарила, что в трудный час ты оказался рядом. Сама Роза Люксембург! Ты не представляешь, Хью, что это для меня значит. Роза наиважнейший человек в политике, даже важнее миссис П. Она столько всего преодолела и всех нас вдохновляет…

Бернадетт стиснула ему руку – возможно, чересчур сильно для его беспомощного состояния, но неожиданно это крепкое рукопожатие помогло ему прийти в себя. Стэнтон открыл глаза и увидел ее шевелящиеся губы… восхитительно маленький рот… каштановые пряди, обрамлявшие ярко-зеленые глаза.

Как будто вновь он очутился в загребском поезде. Их первая встреча. Угостить ее коктейлем, что ли?

Нет. Возвращайся. Назад в настоящее. Громадным усилием воли он перенесся обратно в больницу. Кажется, Бернадетт не галлюцинация, она и впрямь сидит у его кровати. Вот только бы вспомнить, что он хотел ей сказать. Вспомнить, что ему нужно. Нужна какая-то вещь.

– Берни, – прошептал Стэнтон. – Берни…

– Хью! – задохнулась она. – Ты очнулся!

– Нет. Нет. Я умираю, умираю, – шептал он, пытаясь совладать с лихорадочными мыслями. – Слушай меня, Берни. В точности исполни, что я скажу, потому что я при смерти и повторить не смогу. Езжай на мою квартиру. Ключ в куртке. Найди рюкзаки… помнишь?

В глазах поплыло, и он увидел лицо Бернадетт в призрачной компьютерной подсветке, венский гостиничный номер и зрачок пистолета. Стэнтон отогнал видение и сосредоточился, но не мог вспомнить, о чем говорил.

– Да, да, Хью, я поняла, рюкзаки. Что тебе нужно?

Голос ее вернул к яви. Вот оно. Он вспомнил, что ему нужно.

– Малый рюкзак. Открой. Ключ тоже в куртке. – Слова давались тяжело. – Сумочка с красным крестом. В ней коробка с маленькими пластиковыми иглами.

– Пластиковыми? Не понимаю.

– Как стеклянные… прозрачные трубочки с иглами… для инъекций… принеси. Одну воткни мне в живот и нажми поршень. Каждые двенадцать часов. Спрячь, чтобы никто не видел… сделай это, Берни, сделай.

Ну вот. Вспомнил… Теперь можно уснуть.

Но Бернадетт его теребила:

– Хью! Хью!

Голос настойчивый. Уже? Она вернулась?

– Ты сделала? – спросил он, уплывая в забытье.

– Нет! Нет! Хью… где твоя квартира? Ты не сказал. Где твоя чертова квартира?

– Митте… – прошептал Стэнтон. – Митте.

И вырубился. Нырнул в бесчувственность, где его не достать. Бернадетт осталась далеко на свету. Он погрузился во мрак.

Тоннель. Оба-на. Кто бы мог подумать, что избитый образ окажется всамделишным проходом? В конце темного тоннеля свет, и там, конечно, кто-то стоит.

Ну да, Кэсси. Жена и дети его ждут.

Свет в конце тоннеля.

Чему удивляться? Все именно так, как в утренних телешоу рассказывали те, кто пережил клиническую смерть.

Кэсси что-то говорит. Он хотел ей крикнуть, что бросил курить. Но у Кэсси ирландский акцент. И голос Бернадетт. Почему? И что она говорит?

Митте.

Почему голосом Бернадетт Кэсси спрашивает о Митте?

– Митте! – повторяет Бернадетт. – Митте! Ты представляешь, сколько в этом районе контор по сдаче жилья?

Стэнтон открыл глаза. Голова непривычно ясная. Благостное ощущение. Раз-другой сморгнув туман, он разглядел милое лицо, склонившееся над ним. Чуть конопатый нос, слегка неровные зубы.

– Я побывала в четырнадцати конторах, прежде чем отыскала твою. И всякий раз хлопала ресницами, изображая ирландскую простушку, которой нужно глянуть список квартирантов. Наконец я своего добилась и с тех пор тайком втыкаю эти странные штуки в твое пузо. Пришлось соврать, что мы помолвлены. Мне разрешили остаться. Ну и денежки, конечно, сказали свое слово…

Как странно вынырнуть из бреда.

– Давно? – прошептал Стэнтон.

– Господи! – подпрыгнула Бернадетт. – Это ты, Хью? Вернулся в мир живых?

– Сколько прошло времени, Берни?

– Как ты послал меня за чудодейственным лекарством? Четыре дня.

Стэнтон ненадолго впал в забытье, а когда очнулся, понял, что останется в яви. Бернадетт спасла ему жизнь.

Через неделю он уже окреп для выписки. Бернадетт проводила с ним целые дни и уходила лишь вечером. Конечно, ее распирало от любопытства.

– Хью. Что было в тех странных иголках? – уже в который раз шепотом спросила она. – Врачи ошарашены, они думали, заражение крови тебя прикончит. Я ничего им не сказала, но было ужасно трудно уловить момент и втыкать в тебя эту штуку. Ты просто обязан мне все объяснить.

– Это новое лекарство, Берни, – ответил Стэнтон. – Только-только появилось. Называется «антибиотик».

Больше ничего он сказать не мог. Но у них было полно и других тем.

С каждым днем ситуация в Германии ухудшалась. Сидя в кровати, Стэнтон прихлебывал суп, а Бернадетт посвящала его в последние сумасшедшие события:

– Наутро после убийства объявили военное положение и месяц государственного траура. Мне было невероятно сложно попасть в страну. Границы закрыты, особенно для немцев, желающих выехать. Тысячи арестов, я не шучу, даже десятки тысяч. Просто кошмар. Ситуацию используют для уничтожения политической оппозиции. Всем заправляют военные, они считают, что получили мандат на расправу с ненавистными врагами. То бишь со всеми, кроме себя. СДПГ запрещена, все профсоюзы разгромлены и разогнаны. Массу профсоюзных активистов отправили бог знает куда, в какие-то тюремные лагеря. Повсюду войска и полиция, город похож на вооруженную крепость. Почему-то во всем винят евреев. Газеты убеждены, что социализм – исключительно еврейская идея. Мне это совсем не понятно, но гонения сплошь и рядом.

– Официальные гонения? – спросил Стэнтон.

– Не то чтобы официальные, орудует толпа, однако полиция не спешит вмешаться. Бедные евреи клянутся в вечной верности короне и пытаются выглядеть консервативнее военных, но толку мало. Ей-богу, я думала, погромы – чисто российская черта. Никак не ожидала их в цивилизованной стране. Кстати, о России. Похоже, их царь окончательно спятил. Он объявил трехмесячный траур по «любимому кузену Вилли», распустил Думу, арестовал почти всех депутатов и некоторых казнил. Казаки носятся по стране и шашками рубят всякого встречного еврея и демократа. При царе Николае и кайзере Вилли Третьем пол-Европы оказалось под властью буйнопомешанных.

– Роза Люксембург это предсказывала, – заметил Стэнтон.

– И не ошиблась.

– Убийство кайзера она считает реакционным заговором, цель которого – раз и навсегда покончить с левыми.

– Так оно и есть! Всякий с долей разума давно это понял. Какие еще варианты? – разгорячилась Бернадетт. – Зачем это нужно подлинным социалистам? Конечно, заговор. Я не говорю – государственный, но военные определенно стояли в кулисах. Для них кайзер был недостаточно воинствен. Неслучайно его прикончили на открытии трамвайной линии. Военные приобретают много, а левые теряют все.