Бен Джонсон – Пьесы (страница 216)

Куорлос. Посмотри-ка, Джон Литлуит идет!

Уинуайф. И его жена, и моя вдова — ее матушка! Все семейство.

Куорлос. Черт возьми! Теперь уж вам придется потешить их на славу.

Уинуайф. Нет, уж извините. Меня они даже не увидят.

Куорлос. Но они явно собираются попировать. Что это за субъект с ними? Он смахивает на учителя.

Уинуайф. Это, я полагаю, мой соперник, булочник.

Ребби Бизи. Итак, шествуйте прямо и токмо прямо, не сворачивая ни вправо, ни влево; не допускайте, чтобы глаза ваши прельщались мирской суетой, а уши — богопротивными звуками.

Куорлос. О! Я узнаю его уже по началу!

Лезерхед. Что прикажете, мадам? Что вы желаете купить? Отличную лошадку для вашего сыночка? Вот барабанчик, если он хочет быть солдатом, а вот скрипка, если он будет музыкантом. Что вам угодно? Что вы желаете? Вот собачка для вашей дочурки, а вот пупсики мужского и женского пола.

Ребби Бизи. Не взирайте на них и не внимайте им. Эта площадь именуется Смитфилд, сиречь поле кузнецов, вертеп игрушек и безделушек, и товары сии суть товары дьявола и вся ярмарка — лавка сатаны. Смотрите: крючки и приманки развешаны со всех сторон, дабы изловить вас и удержать за жабры и ноздри, подобно тому, как делает рыбак; а посему — не смотрите на них' и не поворачивайтесь к ним. Вспомните, что и язычник сумел законопатить себе уши воском, дабы уберечься от распутницы морской.[329] Сделайте и вы то же самое, но перстами, и оградите себя от соблазна Зверя![330]

Уинуайф. Он мечет громы и молнии.

Куорлос. Да они из его же собственной печи; ведь он был хороший булочник в свое время, когда орудовал пекарской лопатой. Теперь он ведет свое стадо на ярмарку.

Уинуайф. Точнее говоря, в загон: он им даже взглянуть ни на что не позволяет.

Нокем. Благородные дамы! Погода жаркая. Ну, куда вы идете? Поберегите свои прекрасные бархатные шляпки. На ярмарке пыльно. Зайдите со всеми своими друзьями в уютную прохладную палатку, украшенную ветками, и освежитесь в ее тени. Лучшие свиньи и лучшее пиво на ярмарке, сэр. Лучшая повариха ярмарки — сама старая Урсула. Вот, можете прочитать: кабанья голова свидетельствует об этом! (Указывает на вывеску, где изображена кабанья голова, под ней размашистая подпись.) Бедняжка Урсула! У нее был шпат и мокрый лишай, но теперь она вполне подлечена.

Капитан Уит. Пгекгасная свинина, судагыни! Под сладким соусом и потгескивает, как лавговый лист. Увегяю вас! Вам пгедоставят пегвое место, скатегть, пегевегнутую чистой стогоной, а кгужки и тагелки пегемоет сама фея гучья.

Литлуит (глазеет на вывеску). А это ведь ловко придумано, ей-богу, ловко! Вы только посмотрите: «Здесь лучшие свиньи, и она жарит их со своим обычным уменьем». И это говорит сама свиная голова!

Нокем. Превосходно, превосходно, хозяйка! Свинина, зажаренная на огне из веток можжевельника и розмарина, — вот что сулит нам свиная голова, сэр!

Вдова Пюркрафт. Сын мой! Разве ты не слышал предостережений от соблазна ока? Ужели ты так скоро позабыл укрепляющее поучение?

Литлуит. Но, милая матушка, если мы не станем искать свинью, то как мы найдем ее? Не бросится же она с противня прямо к нам в рот, с криком: «уи, уи!», как в стране лентяев из детской сказочки?

Ребби Бизи. Нет. Но матушка ваша, при всем своем благочестии, полагает, что свинья может явить себя нашим чувствам разными способами, а не только посредством паров, как, я разумею, это происходит здесь. (Втягивая в себя воздух.) О да! Несомненно! (Принюхивается, как охотничья собака.) И было бы грехом упорства, великого упорства, жестокого и страшного упорства отклонять его или противостоять доброму щекотанию чувства голода, именуемому обонянием. Посему — будь смел! Иди по следу! Входи в шатры нечистых и утоли, желания твоей женушки. Пусть твоя слабая духом женушка насладится, и твоя богобоязненная матушка, и я, бедный, и все мы насладимся!

Литлуит. Послушай, Уин, давай тут останемся, что нам идти дальше: все равно ничего не увидим.

Ребби Бизи. Рано войдя под кров сей, мы избежим многих других соблазнов.

Вдова Пюркрафт. Это замечательное соображение.

Миссис Литлуит. Ну, это никуда не годится. Прийти на ярмарку и ничего не посмотреть!

Литлуит. Уин, маленькая Уин, имей терпение, Уин! Попозже я тебе кое-что скажу.

Нокем. Мункаф! Олух! Управляйся живее! Подай лучшую свинью в лавке! Это чистокровные пуритане с самыми серьезными намерениями относительно свинины. Поворачивайся, Уит, следи за делом.

Ребби Бизи (из палатки). Приготовь свинью, немедленно приготовь свинью для нас!

Урсула. Так-то ты удружил, мне, Джордан?

Нокем. Ладно, ладно, Урса, не горячись, а то тебя снова шибанет в ногу: того и гляди, как у лошади, подсед сделается. Иди-ка ты лучше к себе.

Урсула. А пропади ты пропадом, гнилой вонючий гад! Так это и есть те именитые гости, которых ты мне обещал на весь сегодняшний день?

Нокем. А чем они плохи, Урса, медведица моя?

Урсула. Чем плохи! Да они все шаромыжники, простые шаромыжники! Они и двухпенсовой бутылки пива выпить не в состоянии.

Мункаф. Это всякому ясно: стоит только посмотреть, какие у них маленькие брыжи.[331]

Нокем. Пошла прочь! Ты дурища, Урса, и твой Мункаф тоже дурак. Вы ничегошеньки не смыслите. Черта с два! Это отличные гости: и лицемеры, и обжоры. Тебе этого мало? (Мункафу.) Живо! Подай парочку свиней и полдюжины больших бутылок к ним и позови Уита.

Не терплю, когда клевещут на невинных. Ах, что за пройдохи! Чистокровный пуританин — лицемерен, как сивый мерин. Я уже сказал вам, что они обжоры. Можете на меня положиться: по свинье на двоих! Ну!

Урсула. Да уверен ли ты в этом?

Нокем. Чистейшей масти. Ты попробуй их на зубок, Урса. А где же это наш Уит?

Капитан Уит (распевает).

Посмотгите-ка, дгузья, Гогд, и смел, и стгоен я! Саблей ягостно бгяцая, Богодою потгясая, Хгабгецов десятки устгашаю!

Нокем. Здорово! Молодец, Уит! Входи-ка смелей и перегони эль из бутылок в брюхо твоих братьев и сестриц, пьющих хмель!

Куорлос. Сдается мне, что наш пустомеля стал шинкарем. Вот отличное время, чтобы тебе, Уинуайф, атаковать твою вдовушку. Бьюсь об заклад, более удобного места и часа у тебя не будет. Уж коли она отважилась явиться на ярмарку и в эту свинячью будку, она благосклонно отнесется к любому нападению, можешь быть уверен.

Уинуайф. Я, однако, не люблю чересчур уж рискованных предприятий.

Куорлос. Ну, тогда тебе вовек не добыть ни одной из почтенных вдов. Эх, если бы у меня был доступ к ней и если бы мне дозволялось заглядывать за ее тощий корсаж, я бы уж постарался отправить ее на Смитфилдское кладбище. А не то она отправила бы туда меня, что, пожалуй, было бы более неподобающим зрелищем. Но ты слишком скромный делец и упускаешь отличные возможности. Брось! Это у тебя не разумное суждение, а болезненное заблуждение. Что до меня, так я...

Смотри-ка! Вот опять идет этот несчастный болван, которого давеча покусал наш Уосп.

Оверду. Я не стану произносить речей и проповедей. Я теперь начинаю думать, что в какой-то степени, в силу высшего правосудия, Адам Оверду заслужил эту трепку, ибо я, вышеозначенный Адам, был причиной, правда, побочной причиной, того, что потерялся кошелек, и, главное, — о чем они еще не знают! — кошелек моего шурина. Но за ужином я отлично развеселю всех этой историей и посмотрю, как мой дружок мистер Хемфри Уосп будет выходить из себя, когда я, сидя на председательском месте, как обычно, и поднимая тост за братца моего Коукса и за миссис Элис Оверду, мою супругу, поведаю им, что избитый-то был я, и покажу синяки. Подумать только, какие плохие последствия могут иметь добрые намерения! Я оказывал внимание благовоспитанному юноше, к которому почувствовал непреодолимое влечение, — оно и сейчас еще владеет мной! — но именно это внимание подвигло меня на проповедь, а проповедь притянула толпу, а толпа притянула карманников, а карманники утянули деньги, и все это вместе взятое втянуло брата моего Коукса в убыток, Уоспа повергло в ярость, а меня подвергло избиению. Забавная картина! И я сегодня же вечером преподнесу им это за десертом: я люблю за столом повеселиться! Помнится, после одного особенно увесистого удара я хотел было открыть им, кто я такой; но затем — благодарение моей стойкости! — вспомнил, что мудрым может быть назван только тот, кто всегда до такой степени помнит о благе общества, что никакие несчастья не могут заставить его отказаться от интересов общественного блага. Пахарь из-за одного неурожайного года не оставит плуг свой. Кормчий из-за течи в корме не покинет руля. Член городской управы не откажется от своей мантии ради лишнего блюда за столом. Часовой не сломает своего жезла и не покинет поста из-за одной ненастной ночи, а приходской музыкант не расстанется со своими инструментами из-за одного дождливого воскресенья; ut parvis componere magna solebam.[332] Таковы мои умозаключения, и будь что будет! Побои, тюрьма, поношение, ссылка, пытка, позор — я готов ко всему, и не открою, кто я таков, ранее срока. Как я уже сказал, все это свершится во имя короля, народа и правосудия.

Уинуайф. О чем это он так важно рассуждает сам с собой, бедный дуралей?

Куорлос. Какая важность? Здесь есть вещи поинтереснее.

Коукс. Идемте, мисс Грейс, идемте, сестрица. Тут еще найдется на что посмотреть, ей-богу! Ах, черт подери, да где же Нампс?