И эту влагу, вторя Катилине,
Я выпью с той же радостью, с какой
Я выпил бы до капли кровь Катона
И Цицерона-выскочки.
Я выпью
С тобой!
И я!
И я!
И я!
Мы все!
Теперь, когда наш план скрепила клятва...
Ты что так смотришь?
Ничего.
Брось, Луций!
Не корчи больше похоронных рож,
Иль душу из тебя, щенок, я выбью!
Оставь!
Итак, неужто и теперь,
Когда я сам веду вас в бой за вольность,
Вы все еще колеблетесь?
Нет, нет,
Мы все с тобой.
Тогда воспряньте духом
И подтвердите мне решимость вашу
И блеском глаз, и шуткою веселой.
Друзья, клянусь вам, все пойдет на лад,
Добейтесь лишь в собрании народном,
Все связи и знакомства в ход пустив,
Чтоб я был избран консулом, а там уж
О вас и о себе я позабочусь.
До этой же минуты будьте немы,
Как реки в дни морозов беспощадных,
Когда в берлоги прячется зверье,
И в хижинах скрываются селяне,
И в воздухе нет птиц, и спит страна;
Зато, едва лишь оттепель настанет,
На Рим мы хлынем, как весенний ливень,
И половину города затопим,
В другой же учиним такой разгром,
Что шум его разбудит мертвецов,
Чей прах хранится в погребальных урнах.
Итак, удар готовьте в тишине,
Чтоб стал он сокрушительней вдвойне.
О, мудрый Луций!
Сергий богоравный!
Ужели каждый, кто велик,
Судьбой обласкан лишь на миг?
Ужель удел любой державы —
Бесславно пасть под грузом славы?
Ужели будет вечный Рим
Сражен могуществом своим?
Ужель так мало есть достойных
Противников меж беспокойных
Враждебных варварских племен,
Что сам с собой воюет он?
Да, ибо жребий неизменный
Славнейших государств вселенной —
Терять плоды побед былых:
Избыток силы губит их.
Вознесся Рим себе на горе:
Он властелин земли и моря,
Но небывалой мощью рок
Его во вред ему облек,
Затем что роскошь, наслажденья
И золото ведут к паденью.
