Белла Ахмадулина – Стихотворения (страница 96)

…Нет счастья одного — бывает счастий много: не лучшее ль из них сбывалось в шесть часов? В Куоккале моей, где мой залив плескался иль бледно леденел похолоданья в честь, был у меня сосед — зелёная пластмасса — он кротко спал всю ночь и пробуждался в шесть. В шесть без пяти минут включала я пригодность предмета — в дружбе быть. Спросонок поворчав, он исполнял свой долг, и Ленинграда голос: что — ровно шесть часов — меня оповещал. Возглавие стола — возлюбленная лампа — вновь припекала лоб и черновик ночной. Кот глаз приоткрывал. И не было разлада меж лампой и душой, меж счастием и мной. За пристальным окном — темно, безлюдно, лунно, непрочной белизной очнуться мрак готов. Уж вдосталь, через край, — но счастье к счастью льнуло, и завтракать мы шли, сквозь сад, вдвоём с Котом. Пригожа и свежа, нас привечала Нина. Съев кашу, хлеб и сыр я прятала в карман. Припасливость моя мелка, но объяснима: залив внимал моим карманным закромам. Хоть знают, что приду, — во взбалмошной тревоге все чайки надо мной возреют, воскричат. Направо от меня — чуть брезжат Териоки, и прямо предо мной, через залив, — Кронштадт. Я чайкам хлеб скормлю, смущаясь, что виновна пред ненасытной их и дерзкой белизной. Скосив зрачок ума, за мной следит ворона — ей не впервой следить и следовать за мной. Встреч ритуал таков: вот-вот от смеха сникну… — Вороне как-то Бог… — нет, не могу, смеюсь, но продолжаю: — Бог послал кусочек сыру — и достигает сыр вороньих острых уст. Налюбовавшись всласть её громоздкой статью, но всласть не угостив, скольжу домой по льду. Есть в доме телефон. Прибавив счастье к счастью, я говорю: — Люблю! — тому, кого люблю. Уже роялей всех развеялась дремота. Весь побережный дом — прилежный музыкант. Сплошного — не дано, а кратких счастий — много, того, что — навсегда, не смею возалкать. Так помышляла я на милом сердцу свете. Согласно жили врозь настольный огнь и тьма. Пока настороже живая мысль о смерти, спешу благословить мгновенье бытия.

«Девочка с персиками»

Сияет сад, и девочка бежит, ещё свежо июня новоселье. Ей весело, её занятье — жить, и всех любить, и быть любимой всеми. Она, и впрямь, любима, как никто, семьёй, друзьями, мрачным гимназистом, и нянюшкой, воззревшейся в окно, и знойным полднем, и оврагом мглистым. Она кричит: «Я не хочу, Антон, ни персиков, ни за столом сиденья!» Художник строго говорит о том, что творчество, как труд крестьян, — вседенно. Меж тем он сам пристрастен к чехарде, и сам хохочет, змея запуская. Везде: в саду, в гостиной, в чердаке — его усердной кисти мастерская! А девочке смешно, что ревновал угрюмый мальчик и молчал сурово.