Белинда Танг – Карта утрат (страница 34)

Он торопливо натянул одежду и выскочил наружу.

В темноте ночи уже раскручивались перышки дыма. Отец смотрел на огонь.

– Па… Что ты делаешь? – Это были первые слова, которые Итянь сказал отцу после того, как они уехали из больницы.

Отец прижимал к груди стопку бумаг. Он ссутулился и крепко вцепился в них, словно птица в добычу. Когда Итянь приблизился, отец поднес бумаги к огню, и Итянь увидел записи. Он с удивлением узнал собственный почерк, неуклюжий и угловатый. Его тетрадки из начальной школы. Дальше в стопке Итянь разглядел исписанные убористым почерком листы – его подготовка к государственным экзаменам.

Он метнулся к отцу и попытался выхватить бумаги у него из рук.

С быстротой, какой Итянь не ожидал от человека, который весь день пил, отец отскочил в сторону.

– Забирай одежду и уходи. Ты, – он повернулся к Итяню, – мне не сын.

В сумерках отцовская тень слилась с темными предметами вокруг, так что силуэт казался огромным, загадочным и таким пугающим, что Итяня объял забытый детский ужас.

На рык отца из дома выскочила мать.

– Не смей так с ним! – закричала она. – Он один у нас и остался!

– Из-за него наш сын умер. Если б этот не вбил себе в голову, что ему нужно в университет поступить, Ишоу не заразился бы.

– Откуда нам знать, что случилось бы. Он не виноват. Никто не знает, что нам уготовано Небесами.

Отец повернулся к Итяню:

– Вечно одни и те же ошибки. Ты и мой отец ошибаетесь одинаково. Жизнь свою кладете ради книг, – язык у него заплетался, – знаешь, каково это – десятилетнему пацану всю семью кормить? Потому что папаша у тебя не в состоянии палец о палец ударить.

– Па, пожалуйста, – умолял Итянь, – я передумал. Я не стану дальше учиться. – Он готов был сказать что угодно, лишь бы положить конец словам отца.

Пламя, раззадоренное внезапным порывом ветра, выбросило в воздух языки. Отец закашлялся.

– Уходи. Срать я на тебя хотел. Ты убил брата.

– То, что случилось, – оно случилось! – выкрикнула мать. – Какой смысл вспоминать?!

Итянь с изумлением заметил, что родители говорят о нем так, будто он случайно забредший в их дом незнакомец. Отец по-прежнему держал в руках бумаги, теперь он прижимал их к себе локтем одной руки, а другой грозно потрясал.

Небо было темное, почти черное, и в красных отблесках пламени отцовские морщины казались глубокими, точно ущелья. На миг Итянь решил, что отец сейчас набросится на него. В детстве отец колотил его, когда на него накатывал внезапный гнев или напившись. И тогда Итянь сжимался в комок, прикрывал голову руками, а грязная деревянная трость лупила его по спине и ягодицам. Но сейчас отцовский голос звучал совсем иначе. Отец говорил медленно, сдерживая гнев.

– Пускай знает, чем нам обязан. Он отнял у нас сына.

– Не смей говорить такое, он тоже наш сын!

Отец не обратил на мать внимания и снова развернулся к огню.

Итянь и сам не знал, зачем двинулся к отцу. Необратимость утраты была очевидна, однако осталось кое-что, что он все еще мог защитить. Он потянулся, ухватил стопку бумаг и дернул на себя.

Итянь пнул отца, удар пришелся по больной ноге. Отец отшатнулся, лицо у него побагровело – то ли от удивления, то ли от ярости. Мать закричала. Отец размахнулся и впечатал кулак в лицо Итяня. Тот как подкошенный рухнул на землю. Лежа, даже не пытаясь подняться, Итянь видел, как в огонь летят его тетрадки.

Итянь знал, что не успеет. Он бросился к огню, но бумаги уже объяло пламя. Подобно цветам, закрывающимся с наступлением темноты, тетрадные листы сворачивалась и исчезали. Отец продолжал швырять в огонь тетради, пока в руках у него ничего не осталось.

Как же быстро сгорели его записи, над которыми Итянь так долго корпел. Огонь вылизывал бумагу, обращал в раскаленные клочки, скукожившиеся, утратившие смысл. Теперь Итянь видел, что для отца все эти записи и в самом деле ничего не значат, раз он с такой легкостью расправился с ними. В этих записанных иероглифах нет ничего от осязаемого мира, который представляет ценность для отца, – мира, в котором жил Ишоу.

Итянь едва заметил, как ушел в дом отец, как начал слабеть огонь. Он лежал на земле, позволив ночному холоду окутать тело.

Поднялся ветер. Он раскачивал голые ветви и тряс ими точно в отместку за этот день, который не принес никакой пользы. В детстве они с Ишоу рассказывали друг другу сказки про такие вот зловещие ночи, когда духи сердятся и напоминают о себе. В такую ночь выходят мертвые, у которых на земле остались незаконченные дела. Если это и вправду так, то в ветре еще долго будет звучать голос Ишоу.

Глава 23

Февраль 1978

Ханьвэнь присела на корточки возле реки и опустила нижнюю юбку в воду, от ледяной воды руки почти сразу онемели. Наступил пятый сезон зимы[15], и следующие несколько недель обещали стать самыми холодными в году.

Ханьвэнь не стирала одежду четыре дня, с того самого момента, как объявили результаты экзаменов. Итяня она все это время тоже не видела. По всей деревне – и даже по другим, близлежащим – расползлись слухи, что он отправляется в знаменитый Пекинский университет. Хотя количество баллов, полученных каждым из соискателей, не разглашалось, все и так было очевидно. Чтобы поступить в такой университет, необходимо быть одним из пятидесяти лучших соискателей во всей провинции. Про Итяня говорили деревенские жители и присланные по распределению работники, даже не знакомые с ним. Его имя объявили по радио и напечатали в газете, где сообщалось также, что экзамены сдали всего пять процентов соискателей.

Узнав, что успешным соискателям присылают письма о зачислении в университет, Ханьвэнь и У Мэй побоялись идти в муниципалитет, куда обычно поступала официальная корреспонденция. И они упросили Пань Няньнянь сходить вместо них.

– На улице такая холодрыга, – сказала Няньнянь, – пока на велосипеде до муниципалитета доедешь, совсем задубеешь. К тому же я вообще эти ваши глупые экзамены не сдавала.

Няньнянь не соглашалась, пока Ханьвэнь не предложила отработать на кухне за нее. Тогда Няньнянь одолжила велосипед у одного из местных – присланной по распределению молодежи запрещалось иметь собственные велосипеды – и отправилась в муниципалитет, до которого было пятнадцать ли. Ханьвэнь дала Няньнянь свои самые теплые варежки, а потом они с У Мэй, обнявшись, стояли возле общежития и смотрели вслед удаляющемуся велосипеду. Стараясь победить холод, Няньнянь отчаянно крутила педали.

Чтобы скрасить ожидание, Ханьвэнь и У Мэй придумывали себе самые разные занятия: играли в крестики-нолики и шарики, вспомнили развлечения, о которых не вспоминали со школьных времен.

Едва заметив на дороге велосипед Няньнянь, они бросились встречать подругу. Теперь она ехала намного медленнее. У Ханьвэнь появилось предчувствие, что их ждут плохие новости. Она отошла в сторону, не желая даже видеть, как приближается Няньнянь. Ей хотелось убежать обратно в общежитие и забиться под одеяло, чтобы не слышать новостей. Но У Мэй опередила ее.

– Ну как, какие новости? – крикнула она.

Опустив голову, Няньнянь проговорила:

– Вам никаких писем не пришло.

Ханьвэнь словно онемела, а вот У Мэй принялась засыпать Няньнянь вопросами:

– Как это? Это точно? Ты проверяла? Может, ты просто с именами напутала?

– Я проверила, – ответила Няньнянь. – Я трех сотрудников попросила перепроверить. Поэтому и задержалась.

Ханьвэнь ощутила полное бессилие, как в тот день, когда за окном плакала посреди улицы ее мать, а автобус увозил ее из Шанхая в эту деревню. За проведенные здесь годы она, девчонка, не отличавшая грабли от мотыги, научилась почти всему, что умеет сельская женщина. В деревне у нее сложилась своя жизнь, о которой Ханьвэнь думала с гордостью. Но все это теперь не имело значения.

У Мэй разрыдалась.

– Что теперь будешь делать? – спросила она сквозь плач.

Ответа на этот вопрос у Ханьвэнь не было. В отличие от У Мэй, у нее почему-то не получалось заплакать. Тело до сих пор не стряхнуло оцепенения, завязнув в трясине бесчувственности. Ханьвэнь ушла в общежитие, села на кровать и уставилась в стену. Она не помнила, сколько так просидела, когда к ней подсела Няньнянь.

– Может, тут какая-то ошибка? – Голос Няньнянь звучал мягко.

Ханьвэнь почувствовала, как внутри у нее словно разверзлась пропасть и ее тянет туда, вниз. Она не поедет учиться. Ханьвэнь посмотрела на стену, обклеенную плакатами: городская молодежь трудится в полях вместе с деревенскими жителями, карикатурно широкие фальшивые улыбки и солнце, такое яркое, какого она в жизни не видала.

– Там не ошибаются, – сказала Ханьвэнь.

Верить в ошибку – значит упорно не видеть, что уготовила для нее судьба.

– Сдашь в следующем году, – сказала Няньнянь. – Ты же умная! Про тебя даже в деревне говорят. Тебе просто случайно не повезло. В другой раз все получится.

Местные и впрямь часто говорили, что для деревенской работы она слишком умная, но Ханьвэнь-то знала, что их словам грош цена. Похвалы этих необразованных людей ничего, по сути, не значат. А вот экзамены показали, какова она на самом деле.

Она посмотрела в лицо Няньнянь. Под правой скулой розовел застаревший шрам – несколько лет назад кто-то из деревенских неудачно замахнулся мотыгой и попал Няньнянь в лицо. Когда Ханьвэнь только приехала в деревню, ей не верилось, что Няньнянь уже столько живет здесь. Понимание пришло лишь теперь. Когда жизнь течет без изменений, годы просто безмолвно накапливаются у тебя за спиной, а об их количестве ты говоришь вслух, только когда, оглядываясь, приходишь в изумление. Няньнянь – доказательство, что время способно изменить человека так, что ты даже шрама больше не замечаешь.