Белинда Танг – Карта утрат (страница 36)
– Ханьвэнь, живо на улицу, на воздух! Ты чего дожидаешься-то?! – закричала Няньнянь. – Это же опасно!
Ханьвэнь не сдвинулась с места, хотя платок, который бросила ей Няньнянь, взяла. Обвязала платком лицо, и тут все вокруг поплыло у нее перед глазами.
Последние дни она остро нуждалась в подобном ощущении, жаждала освободиться от мира вокруг. Мира, где со всех сторон сыплются вопросы. Ты как? Как настроение? Будто они и сами не знают ответа, будто своей заботой они хотят нарисовать картинку, которой нет. Она уже выбросила стопки писем от матери, буднично избавившись от бумаг, которыми прежде так дорожила. Ее мать наверняка знает про результаты.
Ханьвэнь посмотрела на темное отверстие распылителя. В правом виске стучала боль, и Ханьвэнь прижала к виску пальцы. Последовало недолгое облегчение, но стоило ей отнять руку, как боль вернулась, на этот раз она пульсировала и грозила расползтись.
От дыхания платок трепетал и прилипал к ноздрям, и Ханьвэнь казалось, будто она бесконечно повторяет одно и то же действие. В голове раздавались тяжелые удары. Она подняла руку, чтобы почесаться, и случайно сдвинула платок. Ее опять окутал запах пестицида – он точно ждал ее все это время. В надежде очистить голову Ханьвэнь глубоко вдохнула, но лишь еще больше втянула в себя пестицидные пары.
Рука выпустила насадку от пульверизатора, и та полетела на пол.
Тело не выдержало. Где-то вдали шумел мир. Ханьвэнь слышала крики – это она сама кричит или еще кто-то?
– Ханьвэнь… Я тебя разыскивал… – говорил чей-то голос.
Обеими руками она потянулась к источнику звука, но нащупала только воздух. В углу, за столом, где они когда-то занимались, она увидела Итяня. Он сидел, опустив голову. Спит ли она, или бодрствует, или это какое-то иное состояние? Перед ней, будто из окна набирающего ход автобуса, проносились события ее жизни. И столько всего ей хотелось удержать: тот день, когда она лучше всех сдала экзамены в лучшую школу Шанхая, сорокалетний юбилей матери, первую встречу с Итянем. Ханьвэнь бросилась к дверям автобуса. “Подождите! Подождите! – повторяла она водителю. – Я выхожу!” Воздух в легких закончился. Где-то рядом галдели утки, однако она их не видела. Они ее зовут? И вот она снова на холме, рядом с ним, а в его руках – шипастая шкурка от каштана.
Она молчала много дней, молчала в машине, пока ее везли в муниципальную больницу, и в поезде в Шанхай. Слова, огромные и неповоротливые, застревали в горле. Семь дней в поезде она просидела, ссутулившись, у окна, не в силах пошевелиться. Попутчики жалели ее, поили горячей водой из термосов. Ханьвэнь засыпала и просыпалась, но сидела, сгорбленная, в одной и той же неудобной позе. Открывая глаза, она видела, как за окном, словно стирая все события последних лет, проплывают однообразные поля. Ханьвэнь представила, как на вокзал в Шанхае она снова выйдет шестнадцатилетней – незагорелая, полная радости жизни.
Затем она вновь заснула. Она чувствовала чью-то руку у себя на лбу, мозолистую ладонь, бережно потирающую ей лоб. Ханьвэнь хотелось выкрикнуть его имя, но она знала, что эта ладонь принадлежит еще кому-то. Тому, кто бережно укладывал ее в кровать, укрывал одеялами, а затем уменьшал их количество, чтобы ей было удобнее.
И в конце концов ее голос ожил.
Она снова дома, в квартире мамы. Единственным источником света здесь служила лампочка, свисавшая в центре потолка. Кто-то поднес к ее губам ложку горячей жидкости.
Ханьвэнь принюхалась и, даже не видя матери, поняла, что рядом именно она: от рук пахло уксусом. И Ханьвэнь окутало ощущение чистоты, с которым она всегда связывала мать.
– Ма, – сказала она.
Мать, сидящая рядом на деревянной табуретке, шикнула.
– Пей. – Она попыталась втолкнуть ложку в рот Ханьвэнь.
Та отстранилась. Жидкость оказалась горячей и горькой.
– Это лекарство. Надо восстановить кровь. Пей.
Ханьвэнь нехотя открыла рот.
– Ты совсем плоха была. Мне несколько телеграмм из губернской больницы прислали.
– Сколько дней я уже дома? Меня отпустили с работы?
– У тебя нет сил работать.
– И когда мне надо вернуться?
– И чего только я тебя такую прилежную вырастила? – пробормотала мать.
Она положила руку на лоб Ханьвэнь и убрала растрепавшиеся пряди, как делала в детстве, когда Ханьвэнь нездоровилось и у нее поднималась температура.
– Тебе еще долго не надо возвращаться. Может, и вообще никогда.
Ханьвэнь забралась обратно под одеяло, спрятала руки под комковатый хлопок.
Она поняла, что лежит в материнской кровати, огляделась и заметила, что в изножье мать соорудила себе импровизированное ложе. В углу стоял обеденный стол, за которым Ханьвэнь когда-то ела и переписывала тогда еще незнакомые иероглифы. Под столом на полочке мать держала посуду и упаковки риса. В другом углу располагался деревянный сервант с сундучком сверху. В сундучке хранились главные ценности. В серванте – щербатые керамические миски, укрытые белой салфеткой. Портрет отца под отполированным стеклом. Как же странно спустя годы, проведенные в деревне, оказаться дома, среди этих умиротворяющих предметов. Несколько месяцев назад Ханьвэнь почти все отдала бы, чтобы сюда вернуться. Теперь же все казалось ей будничным и ничем не примечательным.
На стене висело выцветшее фото Председателя Мао, рядом с календарем, который был явно новее. Ханьвэнь прищурилась и вгляделась в цифры. 1978. Ушедшие дни мать помечала крестиками. Ханьвэнь пересчитала их, посмотрела на сегодняшнее число и удивилась: завтра Новый год.
Глава 25
Мать перетянула сумку Итяня резинкой. Пока Итянь собирал вещи, клетчатая ткань ветхой сумки разошлась. Случилось это в последнюю минуту, поэтому мать не придумала ничего лучше, как обмотать сумку резинкой – на случай, если во время долгого путешествия до Пекина сумка окончательно порвется.
– Как сядешь в поезд, сумку поставь перед собой и глаз с нее не своди. А захочешь спать, привяжи ее к руке – так ты сразу почувствуешь, если ее попытаются украсть.
Итяню и в голову не пришло бы, что его убогую сумку вздумается кому-то украсть, однако, чтобы не расстраивать мать, вслух он этого не сказал. Она и так уже много раз извинилась, что не справила ему новую одежду и обувь и не дала побольше денег на первое время. На самом деле того, что она наскребла, хватило лишь на билет до Пекина – в отсутствие отца мать тайком совала ему мелкие банкноты. Лишь поддавшись на уговоры матери, отец разрешил Итяню пожить последние недели дома. За все это время он ни разу не заговорил с Итянем и даже не садился с ним за один стол. Новогодние праздники Итянь провел у Дядюшки, чтобы не сидеть дома в одиночестве.
Отцовский гнев упростил Итяню отъезд: теперь он не переживал, что расстроит отца.
Провожала его только мать. Ханьвэнь уехала. Узнав о случившемся с ней, Итянь принялся писать письмо за письмом на ее шанхайский адрес. Ответ он просил прислать в Пекинский университет. Итянь внезапно понял, что даже не попытался утешить Ханьвэнь, когда та провалила экзамены, и в каждом письме умолял простить его. После всего, чем пожертвовал ради него Ишоу, он опять погрузился в свой эгоизм. Он надеялся, что к его прибытию в Пекин она его простит и там его будет ждать целая стопка писем от нее.
Итянь с матерью дошли до конца деревни, откуда он собирался на попутном грузовике доехать до поселка. От волнения Итянь впервые в жизни проснулся раньше матери, и, когда она встала, он уже был полностью готов.
У въезда в деревню, рядом с грунтовой дорогой, росла одинокая красная сосна. Местные называли ее Поклон-сосной: ветви клонились к дороге, будто приветствовали путника. А что, если этот поклон – прощание? Итянь опустил голову и посмотрел себе на ноги, не зная, что сказать матери. Он смотрел на матерчатые башмаки – свои и матери. Лишь сейчас Итянь заметил, что поза у них одинаковая: стопы вывернуты наружу, а вес приходится на правое бедро.
– С незнакомыми не разговаривай. Если будут просить денег, не обращай внимания.
Мать попыталась обнять его, но с трудом дотянулась до его плеч.
– Если потеряешь, я тебе выслать не смогу. Это ты тут вечно в облаках летаешь, а там так нельзя. Иначе тебе на шею сядут. – Холодный рассветный воздух превращал теплое дыхание матери в пар.
На дороге показался трактор. Поднимая клубы пыли, он полз в их сторону. Итяню захотелось схватить ручку и записать все, что он видит вокруг, запомнить каждую мелочь в деревне, снова оказаться в классе, сесть за первую парту и скрупулезно запечатлеть все подробности, которые стали видны лишь сейчас, когда они вот-вот исчезнут. Запах угля из дымоходов по утрам, темно-серый дым на фоне более светлого неба, как мать, волнуясь, втягивает щеки, робость зарождающегося дня.
Трактор подъехал ближе, двигатель заревел громче и настырнее, а водитель велел Итяню лезть в кузов и сесть между мешками с зерном.
Водитель переключил передачу. Итянь быстро забрался в кузов и обернулся, прощаясь с матерью. Он отчаянно махал рукой. Как же быстро все это произошло.
– Ма, иди домой! За меня не волнуйся. Со мной все будет хорошо! Не жди, иди домой!
Он замолчал, радуясь, что ветер поднял в воздух пыль и скрыл его от матери. Итянь не знал, когда вновь увидит ее. Кроме нее, здесь у него никого не осталось. Возвращение он представлял с трудом. Возможно ли прожить жизнь, переезжая с места на место так, чтобы места эти не накладывали на тебя отпечаток? И тем не менее, оценивая себя, Итянь полагал, что, вероятнее всего, ничего не изменится. Он останется таким, каким всегда был.