Байки Гремлинов – Невозвратимость III (страница 5)
Увидев пьяным взглядом меня, Эмлин махнула рукой, чтобы я усаживался рядом с ней. Я сел на ближайший край кровати, и она, довольная, подползла на четвереньках ко мне, правда, иногда заваливаясь из-за подгибающихся в локтях рук. Сидел я к ней боком, поэтому гоблинка, обняв меня одной рукой за шею, но чтобы удерживать равновесие, пока она запрокидывала бутыль, пристроилась у этого моего бока. Стояла она на коленях, так что пришлось приобнять ее за талию, а то она все равно норовила завалиться и упасть с кровати, ну или на нее. И хоть от нее разило спиртовым выхлопом, однако ее прижимающееся ко мне голым животиком разгоряченное тело и ее постоянное надавливание в меня лобком нашли отклик: она меня завела. Я уже даже хотел прикоснуться кожей лица к ее очень плоскому, но бугрящемуся рельефом мышц пресса животу, как она наконец оторвала от губ бутылку и, смотря на меня с улыбкой на лице хитрющими и пьяными глазами, заявила. И то ли она нервничала, то ли была вдрызг пьяной или обдолбанной своей виагрой, потому что снова стала косноязычной:
– Я хотеть жить под город. Гоблины быть там!
Я положил другую ладонь ей на голый бок живота, принявшись мягко водить по ее крепким мышцам, и, искренне удивившись, спросил:
– Но у вас же свой целый квартал?
Эмлин попыталась приблизить свое лицо к моему и пьяно навалилась на меня, отчего я убрал одну руку от нее, чтобы подставить себе за спину, однако ее глаза все же оказались на уровне моих. Эмлин влюбленно всмотрелась в меня, а через время, встрепенувшись, будто вспомнила, о чем мы вообще, воскликнула:
– Не! Там лучше… Тамта рядом есть вход в подземный город под улица Играйка. Мыслишь?
Я напрягся: ну е-мое, вот куда Длинный мог убежать. Поругав себя за то, что быстро оставил поиски и побежал к Эмлин, я согласно кивнул и уточнил:
– Вы только там ничего не разносите…
Эмлин неожиданно поцеловала мою щеку и радостно заявила:
– Юху! Спасибки, мой любовь! – И она чуть ли не закружила на моей шее, расплескивая свою ядреную сивуху из бутыли по всей комнате, однако она, внезапно замерев в моих объятиях, так как пришлось ловить ее падающее тело, насупилась и, пьяно ткнув пальцем мне в грудь, заявила: – Но ты… за кто нас держать? Мы, гоблин… очень… очень правильный! Мы есть муштра и порядок! Ааааа… – Эмлин осенила догадка, и она, быстро глянув на свой уткнувшийся в мою грудь палец, что втихаря ковырял мне застежки куртки, пояснила, показывая свой острый ум: – Ты встреча ток Гриз? Он неправильный. Он считать себя не гоблин, что не есть верно. И он застрять: он гоблин для все, но не хотеть им быть, и поэтому он бежать от свой шабахша, но все люд не принимать его – думать, он дурной. То есть не там, не там его места нет. Впихуёшь, добаеба? – И она, вновь резко сменив настроение с грустного на веселое, рассмеялась и выкинула бутыль, чтобы обнять меня двумя рукам за шею.
Отсмеявшись и усевшись поудобней бочком на моих коленях, а я из-за ее елозящих и льстящихся перемещений по мне уже горел от желания, Эмлин неожиданно поинтересовалась:
– Теперь ты показать мне силу вождь. Куканаки бушь? – и гадина бесцеремонно дунула на поднесенную к своему рту ладонь, распыляя серебристую пыльцу в мое лицо. Меня в момент вывернуло фонтаном, попутно мои пальцы принялись панически раздирать кожу на лице, пытаясь не дать спорам проникнуть еще глубже. Я успел еще отпихнуть от себя эту гребаную гоблинку, прежде чем меня вырвало, но эта сука принялась, будто маленькая девочка, скакать на кровати, пока я блевал на пол рядом с ней, и заливисто ржать на весь номер.
Зрение поплыло, а мое возбужденное тело, что и так горело желанием до этого, внезапно вспыхнуло еще сильней. Горящие мышцы перенапряглись, сделав меня легким, словно пушинку, однако голова была готова лопнуть от давления, а самому мне очень сильно захотелось пить: рот прямо-таки стал Сахарой, а язык – ее песчаным барханом. Я нащупал бутыль, так как все перед глазами стало живописью экспрессионизма, смазав краски границ очертаний предметов, и всосал всю влагу, что была в бутылке. Она прямо впитывалась в шершавый язык, не доходя до горла.
Меня потянули за плечи, затаскивая на что-то мягкое, и я уставился в зеленое пятно перед собой. Оно двигалось и издавало высокий прерывистый звук. А я был комом: не понятно, где мои руки? Ощущения, что я колобок с одним лишь отростком – с горящим фаллосом, да горящим так, что лицо, по-моему, находится на его конце. От этого все приятные ощущения от эрогенной зоны растекались сразу по всему телу, обволакивая меня целиком. И надо снять с себя кожуру апельсина, а то очень жарко: я прямо как ядро планеты.
Щеку обожгла боль, тотчас починив зрение: пощечина заставила все краски сжаться до нормальных границ, хоть моя голова и чуть не лопнула от боли, и я уставился на заведенную подо мной Эмлин. Я опирался на руки, нависая над ней, а придавленная моим тазом между своих ног в полусидячем положении гоблинка ждала, когда же я начну действовать. Ее глаза так и горели, с вожделением и с нестерпимым интересом пожирая меня. А я осознал, что та недавняя мысль про кожуру апельсина была об одежде, а мое тело, просто изнемогая от истомы, стало целым и единым эрогенным центром.
И я повалил Эмлин на кровать, прижимая ее уже всем своим телом, и потянулся губами к ее маленьким фиолетовым. И импульсивная гоблинка, возбуждающе извиваясь подо мной, пылко ответила. Вкус ее поцелуя был чумовым, и я понимал, сожри она сейчас хоть сырую рыбу, для меня вкус поцелуя останется столь же восхитительным, потому что я влюбился. Эмлин была классной, во всем. И вот она во время поцелуя вдруг стала смеяться, но не отводя своих губ в сторону от меня, и я продолжал наслаждаться ею, терзая ее довольную улыбку. И, быстро погружаясь во все более дикую страсть, она заторопила события, став стягивать с меня одежду. Я выпустил ее из своих объятий, чтобы отодвинуться, и сам принялся раздевать ее. Мы были что подростки, дорвавшиеся до своего первого раза: сумбурны, торопливы и слегка неуклюжи.
Эмлин была очень довольна, и она всячески заигрывала со мной своим телом, распаляя во мне желание еще сильней. Я стянул с нее куртотейку и впился в маленький фиолетовый сосок. Как я думал, груди у нее не было, но это ни капельки ни на что не влияло: Эмлин оставалась потрясающе красивой, даже превосходя Роухал. Обе девушки были схожи и одновременно такие разные. Невысокая Айоса с плотным спортивным телом бегуньи делала упор на Выносливость, отчего была подобна Ангеле Сарга, а вот низенькая и миниатюрная малышка Эмлин оттачивала ловкость, из-за чего выглядела худой и жилистой и имела более точеный и развитый рельеф мышц, чем у дикарки. По внешности гоблинки сразу становилось понятно, что вот эта деваха проводит очень много времени в сражениях и физической борьбе за выживание, нежели просто носящаяся по лесу Айоса, и именно это больше всего меня впечатляло в Эмлин. Я ее уважал и потаенно желал ее за эту ее Силу: хотел обладать сильной женщиной, и не важно, что она нечеловек и немного с головой беда. И я под спорами.
Еще долго мы, обнимаясь полуголыми, целовали друг друга, но вот наконец я стянул с ее изящных стоп тугие кожаные штаны, а она, подскочив на колени, жадным рывком сдернула вниз уже мои штаны – и замерла. Несколько секунд она пялилась остывшим взором на мой разрываемый давлением крови изнутри сармат, так как в нем был уже десяток ядерных зарядов, а затем она внаглую дико заржала:
– Оох-хаха! Тебе не быть Херврох! Ха-ха-ха! Ой! Такой пипка! Не могу! Ха-ха-ха! Вот это облом. Ха-ха-ха.
Она, схватившись за живот и катясь из стороны в сторону по кровати, смеялась, будто безумная: и все из-за моего члена! Я же, закипая, впадал в злобу, хоть уже задним числом и понимал все. Вспоминая третью ногу Гриза, да добавить к этому еще и увиденную мной постановку Калигулы в амфитеатре, все достаточно логично, все становится на свои места: у нее там, походу, ведро или даже колокол, в котором я буду болтаться, что язык. Но я никак уже не мог простить ей такое унижение! Тварь! Хочет большой: будет ей сейчас большой! И я принял боевую форму Драконайта.
***
Минут через десять бешеная долбежка в дверь номера оборвалась, после чего она все-таки с огромным усилием под треск дерева распахнулась, и орущая толпа, чтобы я заткнул хлебальник визжащей суке на весь постоялый двор, ворвавшись волной внутрь номера, подавилась своими возгласами и замерла. Я тоже прервался работать рукой и яростно вперился в них глазами: чего мешают?
Мужики из первого ряда забыли, наверное, как дышать, и я, утробно хмыкнув, отвернулся от них, продолжив использовать тело гоблинки как мастурбатор.
О Дааа… Хорошо. Кстати, чего она так все время визжит, мне так и не стало ясно: то ли она балдеет, пытаясь так радостно оповестить вообще весь город, то ли я и вправду не помещаюсь в ней.
Где-то сбоку от меня зашелестела толпа.
– Это Дракон?
– Дракон…
– Это Дракон!
– Тщщ! Все-все, расходитесь. Не мешайте господам радоваться жизни – это каждому знакомо, чего устраивать истерику… – последний шепоток я узнал, это был владелец гостиницы, что, похоже, и открыл вторым ключом дверь: надо будет ему завтра доплатить за сервис и толерантность.