Басов Сергей – Гипоформа (страница 1)

Басов Сергей

Гипоформа

Гипоформа

Повесть

Глава I

Ритм

Сердечный район просыпался первым.

Хотя, если говорить честно, он никогда по-настоящему не спал. Сердечные клетки относились к отдыху с подозрением и считали его занятием либо для печени после праздников, либо для мозга, который, по их мнению, слишком много думал о себе.

— Раз-два. Раз-два. Раз-два, — бормотал старый кардиомиоцит Тах, сокращаясь вместе с соседями. — Ритм держать. Без ритма всё развалится.

Он повторял эту фразу уже столько циклов, что молодые клетки считали её не речью, а природным явлением вроде пульсации артерий.

— Дед Тах, — спросила молодая клетка по имени Мио, ещё не до конца привыкшая к своей функции, — а если хоть раз не сократиться?

Тах посмотрел на неё так, как смотрят на существ, предлагающих ради любопытства разобрать несущую стену.

— Один раз?

— Ну да.

— Один раз не сократишься ты. Потом решит отдохнуть сосед. Потом ещё один. Потом весь желудочек начнёт рассуждать о личной свободе. А потом весь Организм ляжет, посинеет и перестанет снабжать нас кислородом. Очень свободно будет. Особенно мёртвым.

Мио смутилась и сократилась чуть сильнее обычного.

В Сердечном районе всё было просто. Работа была смыслом, смысл был ритмом, ритм был жизнью. Здесь не любили сложных философий. Сложная философия плохо совмещалась с необходимостью сокращаться без перерыва.

Но Организм был огромен, и не все его районы были такими прямолинейными.

В Печёночном секторе утро начиналось с ругани.

— Опять токсины! — возмущалась гепатоцитка Гепа, стоя по пояс в мутном химическом потоке. — Опять жирное, сладкое, жареное и какая-то подозрительная жидкость, от которой у меня ферменты седеют!

— Ферменты не седеют, — устало заметил её напарник Бил.

— Мои — седеют.

— У тебя их просто слишком много.

— Потому что кто-то должен работать, пока мозг философствует, мышцы качаются, а кожа истерит из-за каждого сквозняка!

Печёночные клетки считали себя самыми недооценёнными существами во всём Организме. Возможно, они были правы. Их редко благодарили. Их часто перегружали. А когда всё шло хорошо, никто не говорил: «Спасибо, печень». Зато когда всё шло плохо, печень узнавали первой.

В Кожном Пограничье царила тревога.

Клетки кожи жили на границе мира. Снаружи, как они твёрдо знали, находилось Нечто. Оно было холодным, горячим, мокрым, сухим, царапающим, кусающим, заражающим и вообще крайне невоспитанным.

— Я говорю вам, — шептала старая кератиноцитка Корка, — вчера снаружи снова был ветер.

Молодые клетки ахнули.

— Настоящий?

— Сухой. Пронизывающий. Без малейшего уважения к эпидермальному суверенитету.

— А иммунные?

— Иммунные пришли, всех обнюхали, никого не нашли, но выглядели так, будто они ещё к нам вернуться.

Иммунных боялись почти все. Не потому что они были злыми. По крайней мере, сами иммунные в это не верили. Они считали себя необходимыми. Как боль, жар и горькие лекарства.

Макрофаг Брут, патрулировавший границу между Кожным Пограничьем и Подкожными складами, был существом внушительным. Он двигался медленно, потому что торопиться считал признаком недостаточной уверенности в собственной правоте. На его поверхности висели обрывки мембран уничтоженных бактерий, следы старых воспалений и выражение лица, с которым обычно сообщают: «Я вас спасаю, поэтому имею право быть неприятным».

— Документы, — сказал он молодой клетке, несшей питательные гранулы.

— Я из снабжения.

— Все так говорят.

— У меня сигнал.

— Сигналы подделывают.

— У меня рецепторы.

— Рецепторы мутируют.

— У меня разрешение.

— Разрешения заражаются идеологически.

Молодая клетка вздохнула. Брут внимательно осмотрел её поверхность, понюхал мембрану, задумчиво ткнул псевдоподией в подозрительный белок и наконец пропустил.

— Будьте бдительны, — сказал он.

— Я просто глюкозу несу.

— С этого всё и начинается.

Брут был не параноиком. По крайней мере, он так считал. Параноик — это тот, кто боится того, чего нет. А Брут слишком много видел того, что было.

Он помнил Малое Воспаление. Помнил Бактериальный Прорыв у Ногтевого Вала. Помнил Метастатический Шёпот — старую историю, о которой в обычных районах говорили вполголоса.

Тогда несколько клеток решили, что сигналы Организма их больше не касаются. Сначала они просто перестали слушать. Потом начали делиться. Потом стали занимать чужие места. Потом перекрыли питание соседям. Потом пришли иммунные.

После них долго пахло лизисом.

В Нервном секторе к подобным историям относились с интеллектуальным превосходством.

— Примитивный конфликт автономии и системной целостности, — говорил нейрон Аксон, передавая импульсы сразу по трём направлениям. — Древняя проблема. Её следовало бы рассматривать не в категориях «свобода» и «порядок», а в терминах функциональной устойчивости сложной самоорганизующейся структуры.

— Ты сейчас с кем разговариваешь? — спросила глиальная клетка Глия, подметая избыток медиаторов.

— С историей.

— История просила передать, чтобы ты убрал за собой натрий.

Нейроны считали себя элитой. Глиальные клетки считали нейроны талантливыми, но совершенно беспомощными существами, которые без регулярной поддержки не смогли бы даже красиво страдать.

Глия, в отличие от Аксона, не любила громких слов. Она любила порядок, питание и чтобы никто не перегревался от собственной важности.

И всё же именно в Нервном секторе впервые возникло слово, которое затем разошлось по Организму, как тихая химическая дрожь.

Слово было простое. «Свобода». Сначала его произнесли шёпотом. Потом написали на мембране старого капилляра. Потом кто-то добавил рядом: «Апоптоз — это убийство с хорошей репутацией». Брут лично слизал надпись и три дня ходил мрачнее обычного.

— Это не бактерии, — сказал он своим. — Это хуже.

— Вирусы?

— Идеи.

Иммунные переглянулись. С вирусами было проще.

Глава II

Клетка, которая не хотела становиться одной функцией