Барбара Мертц – Змея, крокодил и собака (страница 45)

Чтение этого выдающегося литературного произведения было прервано серией придушенных звуков со стороны Сайруса. Вытащив носовой платок, он прижал его к глазам, из которых текли слёзы, и с трудом выдохнул:

– Прошу прощения, моя дорогая, ничего не могу с собой поделать. Он... он действительно... он всегда так выражается?

– Постоянно, – стиснула я зубы. – Он не потерял свою болтливость, только преобразил её в письменную форму. Можно продолжать?

– Прошу вас.

«Как видите, дорогие мама и папа, из всех нас Гарджери оказался единственным, кто распознал правду. У меня имелись, естественно, определённые оговорки относительно точности журналистских донесений, но в тот момент сыновняя привязанность полностью затмила мой разум.

Первые признаки надвигающейся трагедии возникли накануне появления газетных статей, когда некоторые журналисты, обладающие несколько бо́льшим чувством ответственности, пытались узнать у нас о точности этих сообщений. После первого же вопроса, заданного «Таймс», который дядя Уолтер категорически отверг, мы отказались общаться по телефону. Результатом стал натиск незваных посетителей, размахивавших визитными карточками прессы и требовавшими разрешения на въезд. Излишне упоминать, что они были отправлены восвояси нашими доблестными защитниками. Однако тревога неуклонно возрастала, и когда на следующее утро доставили газеты, мы были вынуждены взглянуть правде в глаза, поскольку они цитировали авторитетные источники в Каире и Луксоре. Но только до вечера, когда посыльный успел доставить вашу телеграмму. Ах, какая сцена тогда произошла! Тётя Эвелина плакала сильнее, чем когда-либо. Роза впала в истерику. Дядя Уолтер и Гарджери пожимали друг другу руки в течение не менее десяти минут. Мы с Нефрет...»

Я поднесла письмо поближе к глазам.

– Он что-то зачеркнул, – нахмурилась я. – Кажется, он написал: «бросились друг другу в объятия», а затем заменил его на «не смогли сдержать свои чувства».

– Значит, вот как дела обстоят? – Сайрус уже не удивлялся. – Надеюсь, вы не обидитесь, Амелия, если я скажу: единственное, что может удержать мужчину от чести просить вас стать его женой – перспектива стать отцом этого мальчика.

– Эмерсон – единственный, кто использовал эту возможность, – ответила я. – И, хвала Небесам, нет необходимости рассматривать другого кандидата. Так, что там дальше... О, чтоб тебя разорвало!

– Амелия! – воскликнул Сайрус.

– Прошу прощения, – поспешила исправиться я, не меньше, чем он, шокированная своей непростительной промашкой. – Но, поверьте, Рамзес и святого с лёгкостью заставит богохульствовать. Он тратит четыре страницы, омерзительно полноценно и детально описывая эмоциональные реакции, которые в данном случае представляют лишь академический интерес, а затем посвящает всего один абзац действительно ужасающим новостям. Послушайте только:

«Единственным неудачным последствием счастья после получения вашей телеграммы явилось то, что Боб и Джерри (наши отважные привратники) той ночью слишком крепко спали, что впоследствии объясняли не повышенным потреблением пива, а изнеможением, наступившим вследствие радостного облегчения. Какова бы ни была реальная причина (а я не вижу оснований сомневаться в слове таких верных друзей, которые, кроме того, находятся в лучшем положении, чем я, по способности оценить влияние потребления большого количества пива), они не слышали, как через стену перелезают мужчины, и только когда эти последние были обнаружены собаками, именно лай вышеупомянутых собак разбудили Боба и Джерри. Они появились на сцене как раз вовремя, чтобы вышвырнуть потенциальных грабителей – к большому разочарованию собак, пытавшихся заставить посетителей бросать для них палки. Не волнуйтесь, мама и папа, я подумал о мерах предотвращения подобных случаев в дальнейшем.

В заключение позвольте мне сказать, что я всё больше намерен присоединиться к вам и оказать искреннюю помощь, на которую способен только сын. У меня уже есть три фунта восемнадцать шиллингов».

– Проклятье!

– Почему он говорит... О… – понял Сайрус.

– Я опять выругалась, – призналась я. – Рамзес копит деньги, чтобы купить билет на пароход.

– Не беспокойтесь, дорогая. Мальчик не может купить билет или путешествовать в одиночку; кто-то поймает его ещё до того, как судно выйдет из дока.

– Я не смею надеяться, что Рамзеса остановят какие-либо трудности. Он, вероятно, собирается убедить Гарджери купить билеты и сопровождать его. Гарджери – это слабое звено, и я опасаюсь: он не только помогает Рамзесу и поощряет его в осуществлении любого дикого замысла, возникающего у моего сына, но ещё и безнадёжный романтик. Мне нужно немедленно телеграфировать и запретить ему что бы то ни было в этом духе.

– Телеграмма дворецкому? – осведомился Сайрус, поднимая брови.

– Почему бы и нет, раз этого требуют обстоятельства? Кроме того, надо предупредить Уолтера: он слишком простодушен, чтобы предвидеть дьявольские махинации, на которые способны Рамзес и Гарджери.

– Посыльный отнесёт ваше сообщение, когда вам будет угодно, Амелия. В Минии есть телеграфное отделение.

– Это может подождать до утра. Если так, то я могу отправить и письмо. Лучше сначала посмотреть, что печатают газеты; с ними я в состоянии хотя бы поспорить, если не могу сказать правду, всю правду и ничего, кроме правды[173].

Сайрус немедленно принёс мне чистый виски с содовой. Подкрепившись таким образом, я, относительно успокоившись, стала собираться с мыслями. До последних минут я не вспоминала о Кевине.

У назойливого молодого ирландского журналиста были довольно близкие, хотя и неровные, отношения с нами. При первой встрече его дерзкие вопросы так разозлили Эмерсона, что мой вспыльчивый супруг спустил О’Коннора с лестницы «Шепард-отеля»[174]. Не самое подходящее начало для дружбы, но Кевин несколько раз мужественно принимал нашу сторону, когда возникала угроза. В глубине души он был джентльменом и сентименталистом, но, к сожалению, джентльмен и сентименталист зачастую уступали место профессиональному журналисту.

Благодаря виски (бокал с которым Сайрус задумчиво продолжал пополнять), я одолела первую часть истории Кевина без излишнего расстройства.

– Могло быть и хуже, – пробормотала я. – Естественно, Кевин не мог удержаться от намёков на проклятия и «гибель, наконец-то обрушившаяся на голову того, кто слишком долго бросал вызов древним богам Египта». Мне не очень по душе его ссылка на... О Господи всеблагий!

Я вскочила, как ошпаренная.

– В чём дело? – с опаской спросил Сайрус.

– Послушайте вот это. «Наш корреспондент немедленно выезжает в Египет, где надеется взять интервью у профессора и миссис Эмерсон, чтобы выяснить истинные факты, стоящие за этим странным происшествием. Он не сомневается в том, что осталось множество нераскрытых тайн».

Я смяла газету в комок и бросила её на пол. Анубис набросился на неё и начал катать туда-сюда.

Обычно такое поведение, свойственное лишь котёнку, со стороны крупного кота с чувством собственного достоинства только развлекло бы меня. Но сейчас я чуть не обезумела и не обратила на него никакого внимания. Яростно шагая, я продолжала:

– Катастрофические новости! Во что бы то ни стало мы должны помешать Кевину побеседовать с Эмерсоном!

– Конечно, если сможем. Но ведь он просто очередной любопытный репортёр.

– Вы не понимаете, Сайрус. С нынешней изоляцией и с Абдуллой на страже мы можем отбиться от других журналистов. Но знакомство Кевина с нашими привычками и проклятое ирландское очарование превращает его в неизмеримо более грозного противника. Вы забыли, что именно Кевин превратил смерть лорда Баскервиля в «Проклятие фараонов»? Именно журналистская joie de vivre[175] Кевина преобразила смерть ночного сторожа в «Дело мумии в Британском музее»[176]. Он разбирается в археологии, он провёл несколько недель в Суданском экспедиционном корпусе, беседуя с офицерами, которые... – Я запнулась и схватилась дрожащей рукой за лоб. Мысль, осенившая меня, имела ужасную однозначность математического уравнения. – Нет, – прошептала я. – Нет. Только не Кевин!

Сайрус метнулся в мою сторону и учтиво обнял меня.

– С вами всё в порядке, дорогая? Вы побелели, как снег. Присядьте. И выпейте ещё виски.

– Некоторые ситуации слишком серьёзны, чтобы надеяться на виски с содовой, – сказала я, выскользнув из объятий с небрежным видом, который, надеюсь, не обидел Сайруса. – Моя мысль была абсурдна и неверна. Я отказываюсь от неё. Но, Сайрус, по крайней мере, Кевин обязан узнать правду об амнезии Эмерсона. Он знает его слишком давно и слишком хорошо, чтобы пропустить очевидные доказательства.

– Я никогда не мог понять, почему вы так настроены хранить это в тайне, даже от семьи, – сказал Сайрус. – Хотя бы его брат имеет право знать правду.

– Вы не знаете, о чём говорите, Сайрус! Через пять минут после Уолтера об этом узнают все домочадцы, и все, включая Гарджери, ринутся толпой ловить первый же пароход! Разве вы забыли совет доктора Шаденфрейде, Сайрус? Мы должны не насиловать память Эмерсона, а ждать, пока она будет расти и расцветать, как цветок.

– Ха! – произнёс Сайрус таким же скептическим тоном, какой обычно употребляет Эмерсон.

– Я знаю, что вам не по вкусу теории врача, Сайрус, но он – несомненный авторитет в своей области, и его анализ характера Эмерсона был блестяще точен. Крайне важно, чтобы мы предоставили шанс методам Шаденфрейде. Это окажется невозможно, если наша семья и друзья появятся здесь en masse[177]. Ни один из них не способен на железное самообладание, которое руководило моим поведением – и можете ли вы представить, как на Эмерсона подействует встреча с Рамзесом? Одиннадцатилетний сын – само по себе достаточное потрясение для человека, который даже не знает, что женат, а уж такой сын, как Рамзес...