Барбара Кингсолвер – Бесприютные (страница 5)

Уилла пробиралась вдоль задней части придела мимо разных выходов, не зная, куда они ведут – в какие-нибудь цокольные залы для общения прихожан или прямо на улицу. Шел дождь. Скорбящие оглядывались, желая убедиться, что источником такого шума действительно является младенец. Уилла отвечала взглядом, таившим обиду. Не окажется ли когда-нибудь важным, что мальчик присутствовал на похоронах матери? Рождение этого прекрасного ребенка было последним достижением Хелин, и он имел право находиться здесь как единственный единокровный родственник, если не считать ее родителей, которые едва успели прибыть из Лондона к заупокойной службе. Алдусом, как выяснилось, звали отца Хелин, однако Уилла не была уверена, что это достаточное основание, чтобы называть так детей и теперь. Она внимательно рассмотрела первый ряд, пытаясь со спины, по тщательно подкрашенным волосам угадать мать Хелин. Бедная женщина – потерять дочь!

Уилла переложила Алдуса с одного плеча на другое и почувствовала солидное количество молока, которое он срыгнул на пиджак. Это следовало квалифицировать как наихудшее из всех возможных использований костюма от Армани. Но иного выбора, кроме гудвилловской барахолки[7], у нее не было. Может, разослать по электронной почте приглашения тощим, как палки, критически настроенным подругам Хелин, чтобы они заехали и взяли что-нибудь себе на память? Хотя жаль отдавать целое состояние из дизайнерской одежды, возможно, самое дорогое материальное имущество пары, когда Зик влез в серьезные долги из-за похорон.

Совершавшая богослужение священница, круглолицая женщина в очках, мурлыкала свою молитву-на-все-случаи-жизни. Было ясно, что она не была знакома с Хелин. Уилла даже не спросила, сообщил ли ей Зик, что Хелин покончила с собой. Поскольку Зик не знал, чего бы хотели родители Хелин, англиканская церковь показалась ему наиболее подходящим выбором, сами они не участвовали ни в организации, ни в оплате похорон. В те первые часы, пребывая в полном смятении, он, не задумываясь, выкладывал кредитные карточки, хотя стоимость бальзамирования была огромной. Единственным заявленным желанием родителей Хелин было напоследок увидеть свою дочь, так что Зику пришлось покрыть расходы на церемонию прощания с открытым гробом.

Уилла почти не разговаривала с ними, лишь извинилась за отсутствие Яно, объяснив, что новая работа и необходимость присматривать за беспомощным отцом-инвалидом не позволили ему приехать. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, насколько далеки от нее эти люди, не только географически. Детство Хелин провела в закрытых школах-пансионах. Наверное, для британцев, каковыми они являлись, такой уклад был более естественным, чем он казался Уилле. Она понимала, что не должна полагаться на стереотипы и задним числом восстанавливать жизнь Хелин как череду эмоциональных травм, толкнувших ее на самоубийство. «Химия мозга», – повторял Зик, и Уилла кивала. В последние годы работы в журнале она редактировала научный и медицинский разделы, так что обладала профессиональным взглядом на болезни. Хелин была полноценной личностью, как любой другой человек, за исключением тех периодов, когда церебральная потеря соли провоцировала у нее ментальное расстройство с тяжелыми последствиями. Если бы не серотонин, подобная участь могла бы постигнуть практически каждого.

Алдус, в конце концов обессилев, затих у нее на руках, икая время от времени, но расслабившись. Уилла поглаживала его по торчавшим во все стороны кудряшкам. Волос у него было больше, чем положено младенцу, угольно-черных, как у Хелин, и стоявших дыбом, словно от ужаса перед жизнью, в которой он приземлился. Его полупрозрачные веки и поджатые губки вызывали у Уиллы потребность защитить и усугубляли сострадание к ее высокому, красивому, раздавленному горем сыну, в тот самый момент направлявшемуся к кафедре, чтобы прочитать надгробную речь. Она отговаривала его, предупреждала, что ему будет тяжело держать себя в руках перед множеством собравшихся, сложнее, чем на любой презентации, какие ему довелось проводить в жизни. Это было до того, как Зик объяснил ей, что именно хочет прочитать: предсмертную записку Хелин. Уилла тогда вышла из себя, кричала, за что теперь ей было стыдно. Их обоих это изнурило. А потом он дал ей записку, и она, прочитав ее, долго плакала.

Разумеется, Зик был прав. Бедная девочка, похоже, не один месяц трудилась над этим четко сформулированным текстом, последним выражением благодарности Зику за его любовь и надежды на будущее их ребенка. Для оглашения на церемонии прощания им пришлось убрать лишь один роковой пассаж, в котором Хелин выражала уверенность, что лучшим ее подарком Зику и сыну будет устранение ее отравляющего присутствия из их жизни.

Уилла уже перестала спрашивать себя: неужели может случиться что-то еще худшее? Cидя в спальне сына и разбирая прикроватную тумбочку его подруги, она выбрасывала тюбики с этикетками «Play “O”» и «LoveLube»[8], чувствуя абстрактное утешение в том, что они наслаждались своей интимной жизнью несмотря ни на что – беременность, депрессию и препараты, как известно, подавляющие либидо. Это ее занятие казалось таким же нереальным, как все остальное, что она делала после того, как примчалась в Бостон по общенациональной автомагистрали I-95, прежде всего – то, что спала в кровати недавно умершей. В первый же день, когда Уилла приехала под утро, Зик уложил ее на кровать, сам он спал на кушетке рядом с колыбелью. В занимавшемся свете дня Уилла лежала без сна на том самом месте, где окончила свою жизнь Хелин, потом наконец встала, пробралась, подобно привидению из викторианского романа, в гостиную и замерла, уставившись на младенца в колыбели и его убитого горем отца на кушетке. Ей хотелось вместе с ними соскользнуть в забытье. Все что угодно – лишь бы не возвращаться в спальню, где обитал призрак. Уилла не решилась спросить, с какой стороны постели спала Хелин, и не знала этого, пока не поняла сама, когда, закончив рассовывать валявшиеся вещи, перешла к тумбочке.

Во время поминок, заупокойного собрания, или как там еще назвать то, что друзья Хелин благородно устроили в своей юридической фирме, Уилла начала ощущать, как сгущается и становится удушающей атмосфера: многие этапы жизни завершились. Зик и его ребенок вступали на некую неведомую тропу, и первым шагом было выселение из квартиры, которую самостоятельно Зик не мог себе позволить. Аренда была оформлена на Хелин, так что съезжать можно было без всяких юридических последствий. Уилла сомневалась: исходя из ее опыта, домовладельцы всегда одерживали верх. Но Зик объяснил, что это являлось одним из преимуществ того, что они не были женаты официально. Серьезный долг Хелин по кредитной карте тоже не станет его проблемой. Зато они лишаются ее «мерседеса», автомобиль вместе с ошеломляющими ежемесячными выплатами немедленно возвращался к дилеру.

Для Яно и Уиллы, беби-бумеров, агностически относившихся к традициям, изначально не имел значения официальный статус их союза. Сожительство они находили нормальным явлением. Но с тех пор как они узнали о решении пары не прерывать беременность, он считал, что его благородный сын будет настаивать на браке с матерью будущего ребенка. Яно ошибался: эти дети не были заинтересованы в браке – ни с юридической, ни с сентиментальной точек зрения. Хелин была юристом[9], объяснил Зик, и не нуждалась в шаблонном договоре со штатом Массачусетс, чтобы распоряжаться собственной жизнью. Благородство не умерло, просто не всё теперь в руках мужчин, и таким женщинам, как Хелин, больше не требовалось подобное покровительство. Все это Уилла начинала понимать, заглянув в частную жизнь Зика.

Она пребывала в растерянности, глядя со стороны, как сын увязает в трясине горя, и не зная, как утешить его. Но ее место было здесь, хотя Уилла уже и не помнила, когда они проводили больше часа наедине, только вдвоем. Во время семейных встреч ссоры между братом и сестрой и кипучий энтузиазм Яно буквально высасывали весь кислород. Эти тихие дни в квартире Зика были иными. Уилла никогда не согласилась бы с предположением, что она предпочитает сына дочери, но никаких сомнений в том, кого из них любить проще, у нее не возникало. Легко родившийся, легко взрослевший, Зик вырос очень похожим на нее характером, Уилла не ощущала преград в общении с ним. Обычно отмечали его сходство с отцом, и в принципе так и было: рослый, широкоплечий, со столь же вызывающим доверие взглядом широко поставленных глаз. «Слеплен по образу отца», – каждый раз при виде Зика ахали греческие родственники, и Уилла не спорила – она любила этот образ. Фигура мужа, появляющаяся в дверном проеме, до сих пор была способна заставить учащенно биться ее сердце. А вот пепельно-блондинистую палитру Зик унаследовал от Уиллы, как и внутреннее содержание – красивое греческое изваяние с полученным от матери бледным саксонским чувством долга внутри.

Тиг была полной противоположностью: маленькая, тонкокостная, как Уилла, с такими же высокими бровями и заостренным подбородком, но темными глазами, глядевшими из нутра, кипевшими отцовской энергией. Они с детства называли ее Антси, потому что имя Антигона больше подходит свидетельству о рождении, чем живому ребенку, – ничего удивительного для Уиллы. Прозвище соответствовало как нельзя лучше: эта девочка была непоседой[10]. В старших классах она пыталась заставить друзей называть ее Антигоной, но те сократили имя до Тиггер, а потом – до просто Тиг. Теперь никто не называл ее Антигоной, разве что иногда Яно, который нес ответственность за это имя и все еще пытался держать марку.