Барбара Хэмбли – Князья Преисподней (страница 9)
Его горло тоже защищали серебряные цепочки, как и у Эшера, на шее которого виднелись оставшиеся от укуса шрамы, протянувшиеся от мочки уха к ключице. Как заметил Карлебах, вампир может принудить человека к подчинению, но это вовсе не значит, что другие вампиры из того же гнезда позволят смертному слуге уйти со всеми вновь обретенными знаниями. Как правило, ничего хорошего таких людей не ждало.
Интересно, все, кому довелось пообщаться с вампирами, затем носят такие цепочки?
После полуночи он решил вернуться в гостиницу. После восстания перекрывавшую южную часть канала решетку отремонтировали, и теперь она превратилась в настоящие ворота, сквозь которые злоумышленникам путь был заказан. И все же Эшер поймал себя на том, что вслушивается в ночную тишину; он вспомнил странные тени под пражскими мостами, сырые каменные тоннели, ведущие в протянувшийся под старым городом лабиринт склепов и погребов…
Пекин, расположенный недалеко от северных пустынь, был городом искусственных водоемов, мраморных мостов и прорытых по приказу императоров каналов, которые дарили прохладу, питали водой дворцовые сады и отгоняли прочь злых духов. С тех пор, как Эшер бывал здесь в последний раз, берега каналов укрепили кирпичом, и теперь застоявшуюся воду скрывали тени. Скорее всего — он надеялся на это — причиной донесшихся до него шорохов были крысы…
Исидро так и не появился. Даже если на улицах и был кто-то (или что-то) еще, Эшер никого не заметил.
Но позже, той же ночью, ему приснился старый канал, на противоположном берегу которого что-то двигалось. Стоило ему остановиться, и это существо тоже остановилось, но когда он вновь пошел вдоль канала, до него донесся звук шагов и мягкий шелест щебенки на обочине. В неверном свете звезд он заметил, что существо, кем бы оно ни было, держит в руке принадлежавший Ричарду Хобарту платок в синюю и красную полоску.
Новая пекинская железная дорога доходила до селения Мэньтоугоу, но ближайшая переправа через Юндинхэ находилась в нескольких милях к югу оттуда. Поэтому ехавшие верхом Эшер и профессор Карлебах в сопровождении сержанта Уилларда и солдат Его Величества Барклея и Гиббса добрались до небольшого городка только к полудню.
Горы Сишань, с их крутыми склонами, которые наступающая зима окрасила в желто-бурые цвета, от стен Пекина отделяло примерно пятнадцать миль. Глубокие теснины поросли редким кустарником, среди которого то тут, то там возвышалась одинокая сосна или лавровое дерево; такие же заросли окружали полузаброшенные храмовые постройки, где летом европейцы охотно устраивали пикники под звуки читаемых монахами мантр. Грунтовая дорога, соединяющая Мэньтоугоу и Минлян, шла вдоль русла реки, а затем поднималась к перевалу, лежащему под жгучими лучами безжалостного солнца.
— Тут раньше часто ездили, сэр, — сообщил сержант, чей тягучий говор выдавал в нем выросшего в Ливерпуле ирландца. — В девяностые, когда еще не закрыли шахты в Шилю.
Это название он произнес как «шии-лу».
— Вид был как на картинке в книге — от шахт к складу идут цепочки верблюдов и ослов, груженых углем, и кули тут же, глядишь, тащат инструменты или еще чего-нибудь весом в целый центнер,[7] положат коромысло на плечи и несут. Крепкие, шельмецы, хоть и мелкие.
— А когда закрыли шахты? — спросил Эшер.
С виду сержанту, этому начинающему седеть здоровяку, было столько же лет, сколько и ему самому. По тому, как Уиллард произносил конечный звук «р», Эшер определил, что один из его родителей, вероятнее всего, мать, был родом из Южной Ирландии.
— Да уж давно, сэр. Ну, если так подумать, уголь тут добывали чуть ли не с сотворения мира. Сейчас открыли новые шахты, где-то в Таншане. Теперь, как отсюда все ушли, от Минляна мало что осталось.
Он вдруг повернулся в седле и бросил взгляд на гребень горы у них над головами. Третий раз с тех пор, как они покинули Мэньтоугоу, насколько мог заметить Эшер.
И сержант к чему-то прислушивался, как вот уже час прислушивался сам Эшер. Он тихо спросил:
— Что вы слышите, сержант?
— Наверно, обезьяны, сэр, — заговорил Барклей, и по его гортанным гласным Эшер решил, что рядовой родился где-то неподалеку от Лондонского моста. — Тут, в горах, их много, и бывает так, что они по нескольку миль преследуют всадников.
Обезьяны. Или гоминьдановцы. Что бы ни заявлял Юань Шикай, не все китайцы жили «счастливо и свободно» под властью генерала Северной армии. В Пекине все чаще говорили об отрядах ополчения, готовящихся защищать республику, если ее «временный президент» решит — а он, если верить слухам, подумывал о таком варианте, — основать новую династию и стать ее первым императором. Но, как сказал ему Хобарт на приеме у Эддингтонов, в этих безлюдных горах можно спрятать армию. Тоннели заброшенных шахт и созданные природой пещеры тянулись на много миль под землей.
Лидия запротестовала, узнав, что ее оставляют в городе собирать сплетни о Ричарде Хобарте («Почему всегда я? Возможно, вам понадобится медицинское заключение по образцам, сохранившимся у доктора Бауэр…»), но Эшер сначала хотел провести разведку и ознакомиться с местностью. Сейчас, оглядываясь на заросшее кустарником ущелье и напрягая слух в попытке распознать едва слышимые странные звуки, он порадовался, что Лидия с ними не поехала.
Он бы охотно оставил в Пекине и Карлебаха, если бы старый ученый наотрез не отказался покинуть свое «законное место» в отряде. «Я кое-что знаю об этих тварях, Джейми, — заявил он. — Я изучал их десятилетиями». Он стал более властным после смерти «матушки» Карлебах, крохотной сутулой женщины, которая много лет назад приняла у себя дома студента, впервые оказавшегося в старом пражском гетто. Она говорила только на идише, но по праву считалась выдающимся ученым. Насколько Эшер мог заключить по редким письмам от Карлебаха, после смерти жены, наступившей десять лет назад, старик все больше и больше полагался на своих учеников, время от времени приближая к себе то одного, то другого, как некогда он приблизил самого Эшера, и отдавая им предпочтение перед родственниками, с которыми у него не было ничего общего.
Последним из этих «приемных сыновей» стал молодой венгр, с равным пылом отдававшийся изучению фольклора и попыткам исправить то зло, которое его народу причинила Австрия. Его имя — Матьяш Ураи — внезапно исчезло со страниц писем, и за время путешествия Карлебах ни разу не упомянул его. Эшер подумал, что Ураи покинул учителя ради Идеи, точно так же, как и он сам, Джеймс Эшер, некогда ушел, чтобы послужить королеве и стране…
А затем связался с вампиром.
Интересно, отправился бы Карлебах в Китай, будь его жена жива? Не чувствуй он себя таким одиноким и покинутым?
Он посмотрел на своего бывшего учителя, который сейчас понукал костлявую кобылку, заставляя ее держаться рядом с конем сержанта, и спросил:
— Чем еще опасны эти горы, кроме обозленных туземцев?
— Вы про медведей и прочее в том же духе, сэр? — оба солдата посмотрели на него с недоумением, хотя младший из них, Барклей, бросил встревоженный взгляд на двуствольный дробовик, который Карлебах вез пристегнутым к седлу. — Не-ет, никаких медведей тут не водится уже лет сто как.
А Гиббс добавил:
— Вряд ли нам понадобится тяжелая артиллерия, сэр.
— А! — Карлебах похлопал рукой по маслянисто поблескивавшему цевью. — Всякое может случиться.
На дробовике стояло клеймо Курца, одного из лучших оружейников Праги. Эшер отметил особую форму курка и спускового крючка, приспособленную под изувеченные артритом пальцы старика. Шесть недель, проведенных на борту корабля, он наблюдал, как его наставник упражняется в обращении с этим внушающим страх оружием, и знал, что все патроны, оттягивающие карманы старой порыжевшей куртки, заряжены не свинцовой, но серебряной дробью, которой хватит, чтобы порвать на куски и человека, и вампира.
В карманах Карлебаха нашлось место и дюжине флаконов с растворами, рецепты которых он почерпнул из гримуаров: смесь нитрата серебра с чесноком, боярышником, аконитом и морозником должна была отпугнуть вампиров.
— Не беспокойтесь, сэр, — жизнерадостно заявил старший из солдат. — Доставим вас на место в целости и сохранности.
Внимание Эшера привлекло какое-то движение в ветвях деревьев, росших внизу по склону, но стоило ему присмотреться, как все затихло.
Деревушка Минлян лежала примерно в четырех милях от Юндинхэ, там, где небольшая теснина, расширяясь, выходила к подножью горного кряжа. Над лабиринтом серых глинобитных
Однако крохотные рисовые и просяные поля, уступами поднимавшиеся вдоль ручья, щетинились осенним жнивьем; землю здесь по-прежнему возделывали, не давая прийти в запустение. От воды тянуло речной свежестью и ароматом сосен, со стороны деревни доносились запахи курятника, хлева и дыма. В рощице какой-то мужчина проверял силки; стоило ему заметить небольшой отряд, появившийся из-за последнего поворота, как он бросился бежать по кривым улицам к аккуратному кирпичному зданию рядом с белой церковью, выкрикивая на ходу: «